Дмитрий пришел вечером, когда за окном шел первый мокрый снег. Мария увидела его в глазок и долго не открывала. Он не звонил второй раз, не стучал, просто стоял на площадке, держа в руках бумажный пакет.
Наконец она открыла.
Он похудел. Под глазами залегли тени. На виске виднелся небольшой синяк, уже желтеющий. В руках — пакет с кошачьим кормом.
— Это не попытка подкупа, — сказал он хрипло. — Просто тот пакет тогда так и остался у меня в машине. Я купил новый.
Мария молчала.
Мур вышел в коридор, посмотрел на Дмитрия и сел у Марииных ног. Не подошел. Не зашипел. Просто смотрел.
— Я дал все показания, — сказал Дмитрий. — На Олю тоже. И по документам. И по тому, как она давила. Я не прошу тебя меня прощать.
— Хорошо.
Он кивнул.
— Я отказался от всех требований. Юрист уже направил бумаги. То, что я вложил… пусть останется. Я жил здесь. Ел за этим столом. Спал в этой комнате. Твоя мама меня лечила, когда я болел. Я не имел права превращать это в счет.
Мария почувствовала ком в горле, но не дала себе заплакать.
— Почему ты раньше этого не понял?
Дмитрий посмотрел на пол.
— Потому что мне было легче считать себя обиженным, чем виноватым.
Она отвернулась. На кухне тикали часы. В спальне тихо гудела батарея. За дверями соседей кто-то смеялся, кто-то включил воду, обычная жизнь шла рядом, равнодушная и спасительная.
— Ольга всегда говорила, что я слабый, — продолжил Дмитрий. — Наверное, была права. Но слабость — это не когда боишься. Слабость — это когда из-за твоего страха страдают другие.
Мария устало прислонилась к косяку.
— Что с ней будет?
— Следствие. Адвокат пытается все смягчить. Но там много. Павел дает показания. Записи есть. Деньги. Подделки. Угрозы. Уже не отвертится просто словами.
Мария кивнула.
Ей хотелось почувствовать торжество. Хотелось радоваться, что правда поднялась на поверхность, что Ольга больше не сможет стоять у подъезда с идеальной укладкой и ядовитой улыбкой. Но внутри было тихо. Справедливость оказалась не фейерверком, а тяжелым выдохом после долгого удушья.
— Я не вернусь, Дима, — сказала она.
Он поднял глаза.
— Я знаю.
— И дружить мы не будем.
— Знаю.
— Но я рада, что ты жив.
Его лицо дрогнуло…
