За окном светало. Июнь заканчивался. Впереди июль и неизвестность.
Соседи требовали принять меры. Служба опеки готовила ответ на жалобы. Брат Надежды умолял её одуматься.
Но самое страшное ждало впереди — то, чего она боялась больше всего. Письмо из службы опеки пришло в начале июля в обычном белом конверте. Надежда открыла его дрожащими руками и, прислонившись к стене в прихожей, прочитала, что по жалобам соседей назначена проверка условий проживания Артёма Мельника.
В письме также требовалось определить ребёнка в образовательное учреждение с первого сентября. Если адаптация в обычной школе окажется невозможной, образовательный маршрут должна была определить профильная комиссия. Артём выглянул из комнаты и посмотрел на неё.
Она сложила письмо, спрятала в карман. «Всё хорошо», — сказала она, но голос дрогнул. До сентября оставалось два месяца.
Кабинет психолога пах лавандой и старыми книгами. Ирина, женщина лет тридцати восьми, с мягким лицом и внимательными глазами, сидела за столом. Перед ней папка с документами Артёма.
«Присаживайтесь, Надежда Васильевна». Она кивнула на стул. «И Артём тоже». Артём не сел.
Забрался в угол кабинета между шкафом и стеной. Жался там, обхватив колени руками. Ирина посмотрела на него, вздохнула.
«Артём, я Ирина», — обратилась она к нему мягко. «Я здесь, чтобы помочь тебе. Можешь подойти?» Артём смотрел в пол.
Молчал. Ирина попыталась ещё несколько раз. Задавала вопросы, предлагала игрушки, показывала картинки.
Артём не реагировал. Сидел в углу, как каменный. Через сорок минут Ирина закрыла папку, посмотрела на Надежду.
«Ему нужны годы терапии», — сказала она честно, складывая руки на столе. «А у вас два месяца до сентября. Это очень мало».
«Тогда научите меня, что делать». Надежда достала блокнот из сумки, открыла его. «Я буду записывать каждое слово».
Ирина смотрела на неё долго. Потом кивнула и начала говорить. Надежда писала, не поднимая головы.
Заполнила три страницы мелким почерком. Дома за кухонным столом Надежда разложила тетради, ручки, карандаши. Артём сидел напротив, смотрел на всё это с подозрением.
«Нам надо научиться писать», — объяснила Надежда, взяв ручку. «Смотри, как я держу». Она показала, как правильно держать ручку тремя пальцами.
Протянула другую Артёму. Он взял её неуверенно. Сжал в кулаке.
«Нет, вот так». Надежда попыталась поправить его пальцы. Артём дернулся, бросил ручку на стол.
Она покатилась, упала на пол. Через пять минут он сломал вторую ручку. Просто сжал её в кулаке, пока она не треснула.
Швырнул на пол. «Артём, пожалуйста», — начала Надежда.
Он схватил третью ручку, сломал её тоже. Потом четвёртую. Надежда не кричала.
Убирала сломанные ручки, доставала новые. Через неделю Артём перестал ломать. Сидел за столом, держал ручку.
Но писал левой рукой. «Так нельзя, надо правой», — сказала Надежда автоматически. Артём замер.
Посмотрел на неё испуганно. Правая рука задрожала. Надежда вспомнила слова Ирины.
В детдоме его переучивали. Били линейкой по левой руке. «Можно левой», — быстро исправилась она.
«Как тебе удобно». Артём неуверенно взял ручку в левую руку. Провёл на бумаге кривую линию, похожую на букву «А». Смотрел на Надежду, ожидая крика. Плечи напряжены, готов бежать.
«Молодец». Она улыбнулась, глядя на каракули. «Это буква А. Твоя буква».
Артём моргнул. Не понял. Но не убежал.
К концу лета он написал своё имя. Корявое, кривое, буквы разного размера. Но можно было прочитать: «АРТЁМ». Надежда повесила этот листок на холодильник.
Первое сентября встретило их солнцем и запахом осенних листьев. Школа номер семь, трехэтажное кирпичное здание с выцветшей краской на рамах. Надежда договорилась с директором заранее.
Артёма определили во второй класс, посадили отдельно, у стены, подальше от остальных детей. Классная руководительница Мария Викторовна, женщина лет 55, с седыми волосами и строгим лицом, встретила их у кабинета. «Надеюсь, он не будет мешать остальным», — сказала она, глядя на Артёма скептически.
«Не будет», — пообещала Надежда, хотя сама не была уверена. Дети уже сидели за партами. 25 человек, шумные, веселые, с букетами и новыми ранцами.
Оглядывались на Артёма, шептались. Артём сел за последнюю парту. Жался на стуле, как пружина.
Смотрел в парту, не поднимая глаз. Мальчик за соседней партой повернулся, протянул руку коснуться Артёма. Артём зарычал тихо, едва слышно.
Мальчик отдернул руку. «Мельник!» — рявкнула Мария Викторовна. «Так себя не ведут в школе».
Артём дернулся. Упал под парту. Забился там, закрыв голову руками.
Класс засмеялся. Кто-то показывал пальцем. Мария Викторовна вышла в коридор, позвала Надежду.
Та сидела на скамейке у окна, сжав сумку на коленях. «Заберите его, — сказала учительница устало. — Он не готов».
Надежда зашла в класс. Артём всё ещё сидел под партой. Не выходил до конца урока.
Первая неделя была кошмаром. Каждый день Артём прятался под партой по три-четыре раза. Когда Мария Викторовна повышала голос, когда кто-то подходил близко, когда звенел звонок слишком громко.
Не отвечал на вопросы, не делал задания. Только рисовал в тетради. Волков.
Десятки волков со скаленными пастями и злыми глазами. Одноклассники смеялись над ним. «Дурачок», — шептали они.
«Псих». Артём не кусался. Но рычал тихо, когда кто-то подходил слишком близко.
Дети шарахались от него. Учителя жаловались Надежде каждый день. «Мы не знаем, что с ним делать», — говорила Мария Викторовна, качая головой.
«Он не слушает, не работает, пугает детей». «Дайте время, — просила Надежда. — Ему нужно привыкнуть».
«Времени нет», — отвечала учительница. На пятый день, на большой перемене, три мальчика окружили Артёма в коридоре. Крупные, из третьего класса.
«Волчонок, волчонок», — дразнили они, толкая друг друга. «Как там в лесу живется?» Артём стоял спиной к стене.
Молчал. Пытался отвернуться, уйти. Один из мальчиков, самый крупный, преградил дорогу.
«Куда побежал? — смеялся он. — Испугался?» Толкнул Артёма в плечо. Артём сорвался.
Бросился на него, как зверь. Бил кулаками в лицо, в живот, кусал руки, царапался. Дрался не по-детски, дрался на выживание.
Мальчик упал, закрылся руками. Закричал. Учителя прибежали, растащили их.
У мальчика синяк под глазом, укус на руке, разбитая губа. Артёма потащили в кабинет директора. Вызвали Надежду и родителей пострадавшего.
Кабинет директора был большой, пах дешевыми духами. Директор, женщина лет 60 с окрашенными волосами, сидела за массивным столом. «Так продолжаться не может», — произнесла она строго, глядя на Надежду.
«Это уже третий инцидент за неделю». Родители избитого мальчика сидели напротив. Отец, крупный мужчина в спортивной куртке, смотрел на Артёма с ненавистью.
«Исключите его!» — требовал он, стуча кулаком по столу. «Он моего сына изуродовал». «Он не виноват», — Надежда говорила тихо, но отчаянно.
«У него травма, его дразнили». «Нас не интересуют его травмы», — кричала мать мальчика. «Он опасен».
Артём сидел рядом с Надеждой на стуле. Смотрел в пол. Плечи дрожали.
Кулаки сжаты. Директор смотрела на них долго. Потом вздохнула.
«Последнее предупреждение», — сказала она медленно, глядя Надежде в глаза. «Ещё один инцидент — исключение». Без разговоров…
