В начале десятого Валентину Леонидовну выводили из отдельной палаты. Она ещё пыталась говорить привычным голосом: ей душно, тревожить её нельзя, она будет жаловаться. Однако люди больше не останавливались, услышав это обещание. Никто не торопился заверить, что всё останется по-прежнему. Возможность жаловаться человеку, ради которого ночью закрыли больницу для роженицы, закончилась вместе с его властью.
Санитарка убирала с тумбочки склянки и апельсины. Нина вынесла подушку, внесла чистое бельё. Всё делалось быстро, без торжественных слов, как обычная работа, которую следовало сделать ещё ночью. Через четверть часа в тёплой палате лежала Елена Павловна Ткаченко. В пятом часу её выставили из этого же здания, теперь здесь освобождали место для её спасения.
Она не видела, как её перекладывают. Сознание не возвращалось до полудня. В комнате двигались люди, звучали негромкие слова, менялась вода в грелках, а Лена оставалась там, куда её увела ночь. Тело было уже в тепле, но нужно было ещё вернуть к нему саму женщину, которая слишком долго отдавала силы ребёнку.
Лёша Марченко не отходил от неё пять часов. Он делал всё, чему успел научиться, и то, с чем впервые столкнулся на практике именно теперь. Менял грелки, следил за пульсом, подавал тёплое питьё по ложке, растирал. Работал молча, с красными глазами. Пальцы временами дрожали, но он снова заставлял их выполнять нужное движение.
Каждый раз, меняя воду, он задерживался у окна немного дольше, чем требовалось. Отворачивался, чтобы собраться, потом возвращался к кровати. Ночью он смог предложить помощь и не смог настоять. Сейчас возможности остановиться у него не было — ни по работе, ни перед собой. Нина не расспрашивала его и не утешала длинными словами. Только подносила всё необходимое и повторяла:
— Давай, Лёша. Давай.
Ребёнок лежал в соседней комнатке. Для него устроили место в эмалированном тазу, выстлав его ватой и поставив рядом две грелки. Он казался невероятно маленьким. Под ногтями сохранялась синева, дыхание было частым, с тем самым тонким присвистом, который отец услышал у материнской груди. Но малыш дышал, ел и кричал, когда его тревожили.
Нина сидела рядом на табурете и слушала. После всего, что произошло ночью, этот слабый звук нельзя было принимать как нечто само собой разумеющееся. Она ловила его снова и снова, убеждалась, что ребёнок продолжает дышать. Здесь уже не было вопроса, кто его отец и какая женщина его родила. Был преждевременно появившийся малыш, которому требовалось тепло.
К девяти утра из области отправилась машина с кувёзом и детским врачом. Петренко связался с областным здравоохранением, и нужное стало делаться без прежних препятствий. По дороге машину пропускали, распоряжения исполняли. Телефоны оставались теми же, дороги тоже не переменились за несколько часов. Переменилась воля людей, которые отдавали указания.
У Лены были обморожены пальцы обеих рук, кончики ушей и левая стопа. Приехавший врач сказал, что при таком холоде и такой продолжительности её пребывания там исход можно считать чудом. Для протокола он пояснил свою оценку: женщина в подобном состоянии могла не выдержать на открытом воздухе и полутора часов, а в неотапливаемой котельной она провела около четырёх.
Лена сама не знала, сколько времени лежала на телогрейках. Для неё ночь делилась на боль, рождение сына и счёт его вдохов. Часы вернулись в историю только вместе с людьми, которые начали выяснять, когда и что произошло.
В районном управлении тем временем шла опись. Перед Савченко лежала санкция прокурора области. Привели двоих понятых: сторожа гаража и машинистку из планового отдела. Они стояли у стены и старались не встречаться с ним взглядом. Машинистка прятала руки под фартуком, будто присутствовала при чём-то, от чего до сих пор можно было получить неприятности.
Петренко диктовал ровным голосом. Сейф, ключи, папки, приходные и расходные документы, накладные автоколонны. Две сберегательные книжки на чужие имена. Золотой мужской перстень с камнем, снятый с владельца в присутствии понятых. Всё, что прежде принадлежало привычной обстановке начальственного кабинета, теперь получало место в перечне.
Стучала машинка. Пахло нагретой пылью, бумагами, мебелью, среди которой долго и удобно работали. Савченко сидел, не перебивая. Он не обещал всех наказать, не ссылался на знакомства в области или большом городе. Опыта у него хватало, чтобы понять: люди пришли после того, как возможность защитить себя звонком уже закончилась.
Только когда снимали перстень, он попробовал подняться. Тяжело подался вперёд, повёл рукой по столу, ища опору. Стол был гладким, полированным; когда-то Савченко выбирал его сам. Ладонь скользнула. Он успел ухватиться за край и снова опустился в кресло. Больше за утро не вставал.
— Понимаешь ли… — начал он однажды по давней привычке.
Продолжения не последовало. Раньше этих слов хватало, чтобы собеседник приготовился слушать распоряжение или объяснение. Теперь никто не ждал от него ни того, ни другого. Савченко и сам услышал, как пусто прозвучало привычное начало, и замолчал.
Коваля задержали в его кабинете. Там по-прежнему стояла начатая бутылка, лежал нарезанный лимон. Это тоже внесли в опись: снабжение проходило по особым каналам и за больницей не числилось. Вещи, которые ночью подчёркивали близость главного врача к важному человеку, утром стали частью материала дела.
Олег Борисович не пытался долго отпираться. Он говорил быстро, перескакивая с одного объяснения на другое. Приказы были устными. Палату велели предоставить сверху. Продукты и коньяк шли через него, но не ему. Он лично ничего не решал, не брал, не мог изменить. Каждая следующая фраза должна была немного отодвинуть ответственность от него самого.
— У меня семья, тридцать лет работы, — повторял он. — Вы поймите, здесь находился Вадим Аркадьевич. Я испугался. Что я мог сделать в таком положении?
Бондаренко выслушал и ответил:
— Понимаю.
Ответ был тихим, лишённым выражения. Коваль замолчал именно потому, что почувствовал: его действительно поняли. Увидели и страх, и расчёт, и желание удержать место. Только понимание этих причин не отменяло ни закрытой двери, ни женщины в котельной. Он ждал, что объяснение станет оправданием, а оно осталось объяснением.
За долгие годы Коваль привык, что рядом всегда есть тот, на кого можно сослаться. Чья фамилия прикроет, чьё распоряжение заменит собственное решение. Теперь он мысленно перебирал знакомых: начальник района, человек в областном здравоохранении, кум в снабжении. И всякий раз упирался в одно — либо уже заняты этим же делом, либо не ответят, либо не смогут помочь.
Около полудня Лена открыла глаза. Над ней был потолок — ровный, белый, без трещин. Она смотрела на него долго, пытаясь понять, что не так. Потом поняла: считать нечего. Ни одной знакомой линии, которая вела бы от угла к балке и заставляла снова сбиться на семи.
После потолка она увидела окно, свет, батарею. Потом человека у кровати. Андрей сидел на казённом стуле, выпрямившись, положив руки на колени. Так же неподвижно, как когда-то в читальном зале, и от этой знакомой позы Лена не сразу поверила глазам.
— Андрей…
— Я здесь.
Она хотела закончить фразу, но горло не послушалось. Муж не торопил. Просто оставался рядом и ждал, пока она соберёт силы. Лена знала эту его способность ждать, не заполняя каждую паузу словами, и теперь узнавание оказалось надёжнее первого взгляда.
— Ты всё-таки приехал?
— Приехал. На одну ночь опоздал. Больше так не будет.
В тот же день она спросила о том, что произошло с ним. Андрей ответил. Не стал откладывать правду на время, когда она окрепнет, и не подменил её успокоительными словами. Рассказал коротко, последовательно, столько, сколько нужно было, чтобы вместо месяцев догадок у Лены появились события.
О майской дороге под дождём, о встречной машине, которая не отвернула, о перевёрнутом автомобиле и полученной травме. О том, как после её отъезда, в августе, во дворе погасили лампу над подъездом и прозвучали два выстрела. Он упал; второй прошёл мимо. В ту ночь решили, что Бондаренко будет числиться пропавшим без вести. Иначе довести расследование не получалось.
Лена слушала, не перебивая. Всю зиму страх показывал ей погасший свет, короткий звук, тёмное пятно на летнем воротнике. Теперь рассказ Андрея отделял действительное от того, что она достроила во сне. Правда не была лёгкой. Но у неё появились границы, которых не было у неизвестности, и сон понемногу отпускал.
— Я думала, тебя уже нет, — сказала она. — Что письма просто продолжают писать. Потому что когда-то обещали.
— Я сам велел передавать каждое. Больше сообщить не мог.
Ей нужно было услышать именно это. Не что тревожилась напрасно: тревога имела причины. А что на другом конце всех этих осторожных строк находился живой человек, помнивший о ней и о ребёнке. Пока она прятала письма под полом и боялась читать между строк, он был там…
