Лена лежала на боку у самого борта. Пальцы свело на дереве так, что она не могла ни отпустить его, ни перехватиться. Воздух не проходил в грудь. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять: не перевернулись. Она осталась в санях, и лошадь опять тянет их вперёд.
Узелок лежал возле ног, наполовину развязавшись. Лена подтянула его локтем и прижала к себе. Потерять эти вещи сейчас было бы почти так же страшно, как потерять последнюю возможность подготовиться к рождению. Григорьич протянул назад руку, нащупал её плечо.
— Цела? Не выбросило?
— Цела. Я тут.
— Ах, чтоб ей… Наледь, наверное. Снизу выдавило, сверху снегом прикрыло. Вот и не увидишь.
Он говорил быстро, отрывисто. Лена слышала, как хрипло ходит у него грудь. Старик успокаивал её и себя, а заодно Бурко, который пережил тот же страх и теперь шёл осторожнее.
— Ничего. Выбрались. Лошадь у меня умная. Десять лет здесь ходит, дорогу знает лучше нас.
Не выпуская вожжей, он подтянул одной рукой сползший тулуп. Подоткнул возле Лены, насколько сумел с облучка, и продолжил вести. После случившегося каждый следующий шаг казался медленным. Но торопить Бурко было нельзя: ещё одна такая потеря опоры могла оказаться последней.
Когда подошли к выходу на берег, старик снова подал голос. Река почти осталась позади. Теперь нужно было подняться по длинному, не слишком крутому взвозу. Лена слышала это и старалась не ждать облегчения раньше времени. За ночь она уже успела понять, как быстро надежда на лёгкий участок разбивается о новый порыв ветра или новую боль.
На подъёме Бурко остановился. Он выбился из сил. Задние ноги скользили, упряжь натягивалась, но сани не двигались выше. Григорьич спрыгнул в снег и пошёл к лошадиной голове. Снег доходил почти до колен, он оступался, держался за оглоблю, добрался до узды.
Дальше старик повёл Бурко пешком. Рядом с мордой, так близко, чтобы лошадь чувствовала руку и слышала голос. Сам тяжело дышал, вяз в снегу, помогал всем телом, хотя поднять сани за неё не мог. Он мог только идти рядом и не дать ей окончательно остановиться.
— Ещё чуть-чуть. Вместе пойдём. Ну, милый, давай.
Бурко снова потянул. Не сразу, с остановками, но шаги начали приносить их вверх. Лена лежала, чувствуя, как тяжело движутся полозья, и не знала, кому сейчас приходится хуже — ей, старику или лошади. Знала лишь, что каждый делает всё, на что ещё способен.
На ровном месте Григорьич остановился, держась за оглоблю. Отдышался, вытер рукавицей бороду, потом с трудом забрался обратно. Когда он заговорил, в голосе впервые за долгую дорогу появилось настоящее облегчение.
— Реку оставили. Теперь берегом пойдём до самого района. Тут уже накат хороший. Дотерпишь, девка. Почитай, самое худое прошли.
Лена не ответила сразу. Она прислушивалась к этим словам так, будто они могли согреть её не хуже тулупа. Самое худое прошли. Хотелось поверить и не вспоминать, что ребёнок ещё не родился, что впереди незнакомая больница, что сил у неё осталось совсем немного. Пока достаточно было знать: под санями снова земля.
К утру метель начала уставать. Белая муть поредела, ветер перестал налетать сплошной стеной. В разрывах появились звёзды — мелкие, колючие. Однако теплее не стало. Без ветра мороз словно собрался плотнее, в неподвижный сухой холод, который проникал всюду.
Пар над лошадью и стариком стоял дольше, чем прежде. Снег уже не отнимал его сразу. Лена замечала такие мелочи урывками, между схватками. Считать вдохи она перестала: не хватало внимания. Лежала, сжимая кольцо, и старалась только не провалиться в сон.
Иногда темнота становилась мутной и мягкой, обещала отдых. Тогда она вздрагивала, вспоминала наказ Григорьича и заставляла себя позвать его. Он отвечал с облучка, не оборачиваясь: здесь, едем, не спи. Эти короткие переклички удерживали её рядом с дорогой, когда боль и усталость уносили куда-то ещё.
— Скоро огни будут, — сказал старик. — Как увидишь — уже приехали.
Теперь Лена ждала огней. Повернула голову, всматривалась вперёд поверх лошадиной спины. Дорога шла ровно, полозья скользили увереннее. Бурко тоже, кажется, чувствовал близкий конец: прибавил сам, начал чаще перебирать копытами. Впереди ещё не было света, но его ожидание уже меняло всё вокруг.
Потом в темноте возникло тусклое пятно. Лена приподняла голову, не веря глазам. Рядом появилось второе, за ним третье. Они расплывались сквозь редкий снег, но не исчезали, а становились ярче. Наконец за ними проступило длинное двухэтажное здание, забор, раскрытые ворота, крыльцо под жестяным козырьком.
Окна первого этажа светились тёплым жёлтым светом. После ледяной реки этот свет казался почти невероятным. За ним были комнаты, постели, люди, которые знали, что делать. Лена почувствовала, что сейчас заплачет. Не от боли. От того, что её всё-таки довезли живой.
— Вот она, больница, — выдохнул Григорьич. Плечи у него опустились. — Доехали мы с тобой.
Бурко без понукания повернул в ворота. И только возле крыльца Лена различила ещё одну подробность: рядом со ступенями стояла большая чёрная легковая машина. Совсем не похожая на грузовики, которые ей встречались в посёлке. От остывавшего капота поднимался слабый пар. Кого-то сюда привезли совсем недавно…
