Розвальни остановились возле машины. Из распахнутой больничной двери валил пар, на крыльце двигались люди в белых халатах. Лена приподнялась на локте и на мгновение испытала почти детскую радость: здесь не спят. Здесь кого-то ждут, встречают, помогают войти. Значит, и ей сейчас помогут.
Она ещё не различала, вокруг кого собрались все эти люди. Видела только раскрытую дверь и свет. После дороги этого оказалось достаточно, чтобы поверить в конец мучения. Тепло было так близко, что хотелось считать его уже своим, хотя из саней она ещё даже не встала.
Но встречали здесь другую женщину. Из чёрной машины под руки вели даму в светлой пушистой шубе. Она шла сама, однако то и дело обвисала на сопровождавших. Вокруг неё двигались осторожно и поспешно одновременно, стараясь исполнить любое пожелание прежде, чем оно прозвучит.
— Не хватайте меня так. Мне душно, — тянула женщина, отталкивая чью-то руку и тут же снова опираясь на неё. — Всю дорогу в машине дышать было нечем. Свет уберите, он прямо в глаза. И потише, пожалуйста, я шум не переношу.
Её голос хорошо слышался на морозе. В нём было недовольство человека, привыкшего, что неудобство немедленно устраняют. Лена лежала под старым тулупом и смотрела на чужую шубу. Обе приехали в одну больницу одной ночью, но даже на крыльце их появление значило совсем разное.
Григорьич слез с облучка и подошёл к ней.
— Ты полежи. Я кого-нибудь позову. Там толчея, подождать бы немного.
Лена переждала очередную схватку, вцепившись в борт. Боль держала долго; по лицу выступил пот, который сразу холодил кожу. Когда отпустило, она покачала головой.
— Не могу больше ждать.
Она спустила ноги. Старик подставил плечо, помог дойти до ступеней. На крыльцо Лена поднималась сама, боком, держась за обледенелые перила. Каждый шаг отдавался внизу живота. В дверях пришлось остановиться и прислониться к косяку: без опоры стоять она уже не могла.
В приёмном покое было жарко. После улицы запахи ударили резко — карболка, хлорка, сырая известь. Под потолком гудела длинная лампа, заливая помещение холодноватым светом. Лена смотрела на линолеум, на кушетку у стены, на людей, которым не нужно было прятать лицо в воротник, чтобы вдохнуть.
Дама лежала на кушетке в расстёгнутой шубе. Над ней склонился грузный человек в халате поверх костюма. Даже сейчас он был при галстуке, гладко выбрит, лицо казалось сытым и одутловатым. Рядом стояла медсестра в туго повязанной косынке.
— Валентина Леонидовна, не волнуйтесь. Сейчас всё устроим, — говорил мужчина, почти ласково. — Нина Степановна, воду, грелку. И готовьте отдельную палату. В конце коридора, вы знаете какую.
— Олег Борисович, но там ведь…
— Я сказал: готовьте.
Он не закричал. Просто повернул голову, посмотрел на медсестру, и она замолчала. Лена успела заметить, как та поджала губы, прежде чем уйти. Одного взгляда здесь хватало, чтобы не дать человеку закончить возражение.
Из глубины коридора доносились другие запахи — лимон, коньяк. В приоткрытом кабинете горел свет, оттуда раскатывался мужской смех. Он звучал особенно странно среди больничной обстановки: не случайная усмешка уставшего человека, а довольный, неторопливый смех, которому ничто не мешало.
Григорьич вошёл следом и снял шапку. Оглядел приёмный покой, задержал взгляд на шубе и на мужчине в халате. Потом придвинулся к Лене и сказал почти беззвучно:
— Савченко жена. Районного начальника. Она сюда по любому недомоганию приезжает. Отдельную палату под неё держат.
Он помолчал, посмотрел в сторону кабинета, откуда снова засмеялись.
— Не вовремя мы, девка. Ох, не вовремя.
Теперь Лена понимала, ради кого дверь была открыта и почему столько народу оказалось на ногах. Её собственный приезд никто не ожидал. Чёрная машина привезла женщину, для которой здесь заранее находилось место. А Григорьич довёз свою пассажирку через реку и пургу лишь до порога.
Первой её заметила медсестра, вернувшаяся из коридора. Остановилась, посмотрела на старика с шапкой и на Лену, державшуюся за живот, затем быстро подошла.
— Господи, да ты рожать приехала! Откуда же в такую ночь? Присядь, милая, вот сюда.
— Из посёлка. Схватки вечером начались, воды отошли. До срока ещё месяц.
Нина Степановна Левченко обернулась к главному врачу. В её лице было уже не служебное внимание к важной посетительнице, а тревога человека, увидевшего настоящую беду.
— Олег Борисович, тут роженица. Четырнадцать вёрст в метель ехали. Надо посмотреть, ей скоро рожать.
Коваль подтыкал подушку под спину даме.
— Подождите минуту. Вы разве не видите, что я занят?
Валентина Леонидовна приоткрыла глаза и посмотрела к дверям. На платок, облепленный снегом, на старый тулуп, на валенки. Затем брезгливо отвела лицо.
— Кто это ещё? От неё холодом тянет и мужиком пахнет. Мне и так плохо, а вы с улицы всех тащите. Я просила покоя.
— Сейчас, сейчас, всё устроим, — заторопился Коваль.
Лена стояла у косяка и слышала, как её присутствие превращают в неудобство. Она ещё не успела попросить ничего, кроме помощи при родах, а уже мешала: приносила холод, пахла дорогой, занимала чужое внимание. Под тулупом были схватки, отошедшие воды, ребёнок, который торопился родиться. Снаружи для них оставалась только грязноватая одежда.
Из коридора вышел молодой фельшер. Халат сидел на нём неловко, будто был взят с чужого плеча. Он посмотрел на Лену, на её руку у живота, на то, как трудно ей держаться прямо, и сразу заговорил:
— Олег Борисович, давайте я её приму. В смотровую отведу. Вы занимайтесь Валентиной Леонидовной, а я роженицей. Раз воды уже отошли, тянуть нельзя.
В его голосе была горячая готовность сделать то, чему учили. Он ещё не успел прикинуть, кому это не понравится. Лена повернулась к нему, и на мгновение надежда снова поднялась: вот человек, который говорит о ней как о пациентке, а не как о помехе.
— Марченко.
Главный врач выпрямился. Одну фамилию он произнёс тише остальных слов, и молодой человек остановился.
— Вам кто поручал принимать решения? Кто вас звал? Там, в кабинете, Вадим Аркадьевич лично. Ему результат нужен, вы понимаете? Сейчас у нас заняты все. Все до одного. Ступайте, смените грелку Валентине Леонидовне.
Фельшер перевёл взгляд с Лены на кабинетную дверь. Оттуда, словно в подтверждение, снова донёсся смех. Что-то в его лице изменилось. Уверенность, с которой он только что предлагал помощь, отступила перед знакомым устройством здешней жизни.
Ему предстояло работать здесь. От начальства зависели место, характеристика, распределение, возможность остаться в больнице. Одного решения хватило бы, чтобы вместо неё оказаться на далёком фельдшерском пункте. Он был молод, стоял один перед человеком, за которым находился весь район, и сейчас впервые за этот разговор ясно ощутил разницу сил.
Марченко опустил глаза. Ничего больше не сказал, повернулся и пошёл к отдельной палате. Проходя мимо Лены, быстро посмотрел на неё — виновато, несчастно — и сразу отвернулся. Она проводила его взглядом без злости. Слишком хорошо знала, что значит бояться человека, который способен распоряжаться твоей жизнью.
Молчала ведь и она сама. Могла назвать мужа, произнести имя, которое иначе заставило бы этих людей слушать. Но безопасность не переставала быть необходимой оттого, что начались роды. Если сведения о ней дойдут до тех, кто ищет Андрея, беременность не защитит. А поверят ли здесь одинокой учительнице в чужом тулупе, если она вдруг объявит себя женой важного следователя, тоже было неизвестно.
Сил на такое объяснение и на возможные насмешки у Лены не осталось. Она берегла их для того, что происходило с ребёнком. Поэтому выбрала другое: потянулась к узелку, достала обменную карту и протянула главному врачу.
— Здесь всё записано. Я наблюдаюсь у фельшера. Восьмой месяц, роды раньше срока. Посмотрите карту, меня должны принять.
Коваль наконец повернулся и посмотрел прямо на неё. Не на обложку. Сперва скользнул взглядом по одежде, потом по узелку, потом по руке, которой она держала тетрадку. На безымянном пальце не было кольца. Зато у горла, под тканью, оно лежало там же, где всю дорогу, — только главный врач этого видеть не мог.
Лена чувствовала тяжесть вытянутой руки. Ей хотелось, чтобы он просто взял документ, открыл и начал говорить по делу. Там было достаточно сведений для врача. Не требовалось выяснять ничего о её браке, пересудах в посёлке или причинах приезда.
В школе она сама не раз опиралась на такую простую определённость: есть то, что известно, и есть то, что люди додумывают. Сейчас перед врачом находились записи осмотров и срок беременности. Перед ним стояла женщина, которой больно, которая говорит, что воды отошли. Всё остальное не меняло этих обстоятельств. Лена вытянула руку именно потому, что в карте не нужно было оправдываться. Документ мог говорить за неё, пока она берегла дыхание между схватками. Только для этого его следовало открыть, а Коваль смотрел куда угодно, кроме написанного…
