— На учёте, значит? У себя в глуши? — переспросил Коваль. — А отец ребёнка где у нас? Супруг, так сказать. Он вас привёз? Или этот пожилой человек и есть супруг?
— Это сосед. Помог доехать. А в карте написано про беременность, не про мужа.
— Отсутствие мужа тоже многое говорит.
Он не протянул руки. Заложил их за спину и чуть качнулся на ногах. Отказ брать тетрадку был таким же ясным, как его слова: он не собирался разбираться, что записал фельшер.
— Знаем такие истории. Нагуляют где-нибудь, а потом к нам, на чистую постель. Вы для меня, милочка, не первая.
Обложка осталась перед ним. Лена не опускала карту. Ей казалось, если убрать её сейчас, разговор окончательно станет только о том, что он решил за неё. Пока она держит бумагу, перед ним существует и другая сторона — роженица с преждевременными родами, которую можно осмотреть.
Из конца коридора донёсся голос Валентины Леонидовны: она просила сменить воду. Дверь палаты скрипнула, пахнуло тёплой постелью. Почти одновременно из кабинета снова засмеялись. Между этими звуками Лена стояла на сквозняке, в нескольких шагах от мороза, с отошедшими этой ночью водами.
Во рту пересохло. Она попробовала сглотнуть, но получилось с трудом. Подходила новая боль, и слова становились лишней работой, на которую нужно отнимать силы у тела. Коваль уже отворачивался, теряя к ней интерес. Всё необходимое для решения он, по-видимому, узнал с голого пальца.
Тогда медсестра шагнула между ними.
— Олег Борисович, так нельзя. Она же рожает. Еле стоит, всю ночь добиралась. На пол сейчас ляжет, если будем держать. Есть смотровая, кушетка. Я сама помогу, только разрешите.
Нина Степановна говорила негромко, комкая край халата. Она пыталась подобрать доводы, от которых невозможно было отмахнуться. Не просила освободить всё отделение, не требовала, чтобы главный врач бросил важную пациентку. Предлагала взять женщину на себя, дать ей хотя бы место под крышей.
— Что же мы делаем? — добавила она. — Роженицу нельзя выгонять. Это ведь на нашей совести будет.
Лицо Коваля стало жёстким.
— Вы мне проповедь читать пришли? Должность у вас какая? Медсестра. Вот и выполняйте распоряжения.
Он говорил уже не ласково. Та интонация, которой доставалась дама на кушетке, исчезла без следа.
— Сегодня здесь жена Вадима Аркадьевича. Ей нужна тишина и все свободные руки. А вы предлагаете рядом с палатой роды устроить? Крики, кровь, суету? Чтобы он вышел и посмотрел, что у меня тут творится?
Он сделал паузу, словно ожидал, что одного этого объяснения достаточно всем присутствующим.
— Родильное помещение ремонтируют. Отдельная палата занята. Мест нет, принимать некому. Пусть возвращается, откуда приехала. Есть же там фельшер, повитухи. Как остальные рожают, так и она родит.
— Обратно куда ей? — спросил Григорьич от дверей. — Она по дороге умрёт. И ребёнок вместе с ней.
Главный врач посмотрел на старика, но не ответил. Он не спрашивал, сколько ехали, что было на реке, выдержит ли лошадь обратный путь. Эти обстоятельства мешали бы простому решению, к которому он уже пришёл. Нужно убрать женщину, пока хозяин района не увидел беспорядка в больнице.
В этом решении сошлись страх и привычка угождать. Коваль боялся недовольства Савченко и одновременно дорожил возможностью показать, как безупречно устроил его жену. Незнакомая роженица разрушала эту удобную картину. При ней придётся заниматься работой, которая шумит, требует внимания и не позволяет держать коридор пустым и тихим.
Лена всё ещё держала карту. Рука дрожала от холода и усталости. Она больше не повторяла просьбу: не знала, какие слова добавить к тому, что уже сказала. Ей хотелось только, чтобы он увидел документ и перестал смотреть на неё как на провинившуюся просительницу.
Коваль так и не раскрыл тетрадку. Повернулся к медсестре, коротким движением подбородка указал на дверь и произнёс почти устало:
— Выведите её. Больницу в ночлег для гулящих я превращать не позволю…
