После этих слов Нина Степановна застыла с грелкой в руках. Она смотрела вслед главному врачу, а он уже шёл по коридору к отдельной палате. Ни заминки, ни желания оглянуться. По этой спокойно удаляющейся спине Лена поняла: для него разговор окончен, и думать о том, что будет с ней дальше, он не собирается.
Медсестра всё-таки догнала его у поворота. Ухватила за рукав и заговорила быстро, почти шёпотом. Теперь она уже не пыталась спорить открыто, а искала хоть маленькую уступку, которую он мог позволить без ущерба для своего спокойствия.
— Олег Борисович, хоть на лавку её положим. В коридор, в предбанник. Я сама всё сделаю. Тихо, никто даже не узнает. Нельзя же в такой мороз.
Он не повернулся к ней.
— Продолжите — завтра напишете заявление об уходе. По собственному желанию. Место в районной больнице ещё попробуйте найдите. О детях подумайте, Нина Степановна. И идите к Валентине Леонидовне.
Рука медсестры разжалась. Коваль скрылся в палате, дверь скрипнула, и оттуда сразу донёсся недовольный женский голос. По линолеуму протянулась полоса света, затем сузилась. Нина осталась стоять у поворота, опустив голову. Ей только что объяснили цену следующего слова, и эта цена касалась не её одной.
Лена видела, как она оглянулась на кабинет, откуда ещё слышался смех, и быстро вернулась. Теперь медсестра двигалась боком, суетливо, словно старалась сделать незаметным даже то небольшое, на что решилась. Сняла с себя шерстяной платок и протянула Лене.
Платок был серый, в мелкую клетку. Свой, домашний, ещё тёплый от чужой шеи. Нина скомкала его, чтобы передать быстрее, и не поднимала глаз.
— На грудь намотай, под одежду. Хоть так. Больше я ничего… Ты прости меня, милая. У меня трое, я их одна поднимаю. Он ведь не пугает, выгонит по-настоящему.
Губы у неё дрожали. Она сама слышала, как мало может предложить, и оттого торопилась объяснить то, чего Лена уже не требовала объяснять. Трое детей, одна зарплата, человек, которому достаточно завтра поставить подпись. Здесь страх был устроен вполне буднично и от этого не становился слабее.
Нина не обещала невозможного. Не говорила, что вот сейчас всё устроит, если только Лена ещё немного подождёт. В её торопливом шёпоте оставались стыд и просьба простить, а в руках — платок, который действительно можно было взять с собой. Лене не хватило бы сил утешать её подробно. Но она понимала разницу между человеком, который выгоняет, потому что может, и человеком, который не сумел помешать. Оба остались внутри больницы, однако для неё это были разные люди. Тёплая шерсть в ладонях не отменяла отказа, но и отказ не заставлял забыть того, кто отдал последнее доступное тепло.
Лена взяла платок. Окоченевшие пальцы сомкнулись на мягкой шерсти. За всё время в больнице ей досталось только это настоящее тепло — то, которое женщина сняла с себя. Не казённая постель, не осмотр, не место на кушетке. Небольшая личная вещь, которую ещё можно было отдать без разрешения начальника.
— Спасибо, — сказала Лена. — Как тебя зовут?
— Нина.
Она запомнила. Имя, лицо, отведённый взгляд. Учительская привычка замечать и удерживать мелочи не исчезла даже сейчас. Среди всего, что происходило в приёмном покое, эта женщина осталась для неё человеком, который пытался помочь и испугался. Упрекать её Лена не стала.
Из глубины коридора, со стороны кабинета, вышли двое мужчин. На них были добротные полушубки, к работе больницы они отношения, судя по одежде, не имели. Крепкие, молодые, сытые лица, уверенность людей при важном начальнике. Лена поняла: это из Савченковых, те, кто находится возле машины и выполняет распоряжения.
По-видимому, Коваль успел передать им, что нужно сделать. Сама Лена этого не слышала. Она увидела только результат: мужчины направились к ним, не собираясь обсуждать, нужна ли роженице помощь. Для них всё уже было решено кем-то выше.
Один взял Григорьича за плечо тулупа.
— Пойдём, отец. На выход. Доставил — и хватит.
— Погоди. А её куда? Ты посмотри, она же рожает.
— Это уже не к нам. Кому положено, тот займётся. Давай, двигайся.
Старик упёрся. После дороги голос у него сел, и попытка говорить твёрдо выходила тонкой, почти просительной. Сам он, кажется, сердился на эту слабость голоса, но изменить ничего не мог.
— Как это не к вам? Люди вы или кто? На пороге помрёт, вы за это отвечать будете. Не чужой же двор, больница!
Второй подошёл ближе. Не кричал, не замахивался. Наклонился к старику и сказал тихо, деловито, так, будто объяснял правило, которое глупо не понимать.
— Ты из какого посёлка приехал, туда и возвращайся. Под окнами у Вадима Аркадьевича шуметь не надо. А то лошадь твою придержим, сам пешком домой пойдёшь. По-хорошему говорим. Понял?
Григорьич понял. За шестьдесят восемь лет он видел достаточно, чтобы знать цену подобной угрозе. Эти люди могли сделать так, что упрямый старик лишится не только возможности спорить, но и единственного способа добраться домой. У него не было ни должности, ни человека за спиной, которому можно пожаловаться.
Он замолчал, оглянулся, ища Лену. Между ними уже вставали широкие плечи в полушубках. Её теснили в сторону выхода, его вели отдельно. Старик пытался следить глазами, но белый свет, чужие фигуры, движение у дверей смешались. В какой-то момент Лена исчезла за ними.
Его вывели на крыльцо и дальше к саням. Бурко стоял, опустив заиндевевшую морду. Лошадь ещё не отдохнула, только перестала двигаться после тяжёлой дороги. Один мужчина придерживал Григорьича за локоть, другой занялся воротами. Всё происходило деловито, без лишней грубости, от чего собственное бессилие старик ощущал ещё острее.
Сани с лошадью вывели наружу. Створки ворот туго пошли по снегу, заскрипели. Мужчина навалился плечом, свёл их и запер изнутри. Деревянная стена отделила старика от двора прежде, чем он успел понять, куда девали Лену.
— Хочешь ждать — жди на улице. Во двор тебе больше не надо.
Григорьич остался с пустыми санями. Над забором светились окна больницы, но крыльцо скрывалось за углом. Он не видел двери и не мог узнать, оставили ли женщину внутри. Улица была рядом, двор — рядом, а попасть туда теперь оказалось невозможнее, чем проехать ночью четырнадцать вёрст.
В приёмном покое Лена пятилась к выходу. Её не хватали и не волокли. Просто двигались на неё, не оставляя места, и она отступала, потому что удержаться на ногах без того было трудно. В руках были узелок и Нинин платок. При каждом шаге боль тянула ниже, заставляла думать только о том, куда поставить ногу.
У порога она попыталась найти взглядом Григорьича. Его уже не было. Остались длинный освещённый коридор, гудящая лампа, закрытый кабинет и далёкая палата, в которой заботливо исполняли чужие просьбы. В этом пространстве можно было находиться, лишь если тебе разрешили. Ей разрешения не дали.
Коваль появился снова, чтобы убедиться: распоряжение выполняют. Он стоял в дверном проёме, заложив руки за спину. Свет был у него за плечами, мороз — за её спиной. Лена посмотрела на гладкое лицо и поняла, что он сейчас действительно ждёт только одного: когда она переступит порог.
— Идите уже. Здесь вам ничего не сделают, нечего стоять. У вас на другом конце посёлка повитуха живёт, Мельник, кажется. Вот к ней и отправляйтесь. Ваших она всю жизнь принимает. А у нас учреждение.
Лена знала о бабе Дарье. Знала и то, что до её дома отсюда лежат четырнадцать вёрст обратного пути. Та же река, та же скользкая поверхность под снегом, подъёмы, лошадь, которую едва удалось довести. Три часа дороги уже забрали почти всё, что у них было. Повторить их сейчас означало рисковать не будущей, а немедленной смертью.
Коваль говорил о повитухе так, словно посылал за соседнюю дверь. Он не спрашивал, есть ли у Лены возможность доехать, сможет ли она вообще сесть в сани ещё раз. За его словами не было решения медицинской задачи. Было желание перенести её подальше от собственного порога.
Она не стала объяснять. Видела по лицу: даже если узнает о дороге, отношение не переменится. Главное для него уже было известно — кто она в его представлении и кому посвящена эта ночь. Лена молча перешагнула порог, держась, сколько могла, за дверной проём.
Тяжёлая дверь пошла за ней на пружине. Полоса света на снегу стала узкой, потом исчезла. Изнутри щёлкнул засов. Коваль запер её собственными руками и вернулся к тем, ради кого сохранял в больнице тишину. О том, что эту дверь потом станут вспоминать в суде, он ещё не думал…
