Лена осталась под козырьком. После больничного тепла мороз показался почти осязаемым. Он сразу проник под одежду, схватил лицо, мешал вдохнуть. Метель редела, среди снега проступали звёзды, однако облегчения не было: неподвижный холод обступал со всех сторон.
Она осторожно спустилась по трём ступеням, держась за перила. Во дворе не оказалось ни саней, ни лошади. Только большая чёрная машина стояла возле крыльца; пар от её капота уже не поднимался. На месте Бурко остался взбитый копытами снег и две колеи, уходившие к закрытым воротам.
— Григорий Михайлович…
Голос вышел хриплым и слабым. Она позвала ещё раз, сделала несколько шагов и остановилась. Сил идти не было. Опустив глаза, увидела цепочку собственных следов: глубокие неровные ямки тянулись от крыльца, то сходили в сторону, то возвращались.
Эти следы казались чужими. Лена помнила, как ходит обычно, а по снегу прошла будто другая женщина — тяжёлая, больная, едва владеющая ногами. От этого странного несоответствия она на мгновение растерялась. Всё происходило с ней, но узнать себя в этих ямках не получалось.
За воротами застучали. Кулаком, ладонью, отчаянно и неровно.
— Лена! Где ты? Отзовись! Откройте, там роженица!
Это был Григорьич. Он находился совсем близко, по другую сторону досок, и ничего не видел. Лена рванулась на голос, но тут же согнулась от новой схватки. У стены стояла брошенная телега; она ухватилась за ледяное железо и не удержала крика.
Боль отрезала её от всего остального. Голос старика оставался где-то рядом, но отвечать не получалось. Нужно было переждать, снова вдохнуть, заставить ноги двигаться. Когда отпустило, она подняла голову и услышала, что стук изменился, а крики доносятся уже из другого места.
Григорьич пытался найти проход. Бил в ворота, обходил забор, звал. Изнутри ему велели убираться, пока не сделали хуже. Доски были глухие, запор находился с другой стороны. Он не знал, выпустили ли Лену, и потому не мог понять, куда тянуться за помощью в первую очередь.
Ни одно окно не открылось. Никто не отодвинул занавеску, не ответил, где женщина. Мёрзлый двор за забором оставался для него недоступным, хотя он привёз её именно туда, где обязаны помогать. Старик продолжал метаться, пока хватало сил и голоса.
Бурко тем временем начинал дрожать. После дороги неподвижность забирала у лошади последнее тепло. Она оседала, переступала, не могла согреться работой, которой больше не было. Григорьич видел это и понимал: ещё постоят — не останется возможности везти вообще никого.
Он решил вернуться за подмогой. За повитухой, за людьми, за кем-то живым, кто сумеет помочь и не испугается районного начальства. Продолжать биться в доски означало только выморозить себя и лошадь. В его решении не было равнодушия; было отчаяние человека, лишённого доступа к той, ради кого он сделал всё возможное.
Григорьич повернул сани к посёлку. Он не знал, что Лена во дворе, всего в двадцати шагах, и тоже слышит, как уходит последняя возможность уехать. Не знал, что ей не хватило сил докричаться. Не видел, куда она двинется после его отъезда. Старик гнал Бурко, думая, как успеть вернуться с помощью.
За воротами удалялся скрип полозьев. Стук копыт становился тише, затем растворился совсем. Лена стояла, прижимая к груди узелок, и слушала, пока ещё удавалось различить хоть что-то. Потом остался только морозный двор.
Теперь всё стало ясно. Назад ей не доехать и не дойти. Лошади рядом нет, ворота закрыты. В больницу её не пустят. За дверью есть люди, свет, постели, но там уже решили, что она к ним не относится. А ребёнок не перестанет рождаться оттого, что им негде оказаться.
Она ещё раз повернулась к крыльцу. В этой попытке было мало расчёта, одна упрямая надежда, что дверь всё-таки поддастся. Лена поднялась по ступеням, цепляясь за перила, взялась за холодную скобу и потянула. Засов держал крепко.
Она потянула снова, уже зная ответ. Изнутри никто не приблизился…
