Лена прислонилась лбом к двери. Иней на дереве был зернистым, твёрдым, он не таял от кожи, а обжигал. Через несколько мгновений лоб занемел. Она отняла руку от скобы и повернулась. Здесь больше нечего было ждать: засов оставался на месте, по другую сторону никто не собирался отвечать.
Стоять под открытым небом было нельзя. Даже без ветра холод проникал под одежду, а немногочисленные порывы позёмки поднимали снег у самых ног. Воздух приходилось вдыхать понемногу: от него першило в груди, ломило зубы. Лена уже не пыталась представить помощь. Нужно было найти хоть какое-нибудь укрытие, пока она ещё способна идти.
Она обвела взглядом двор. Чёрная машина возле ступеней, телега у стены, поленница под навесом. Дальше за сугробами темнело низкое здание с обрушившейся трубой. Старая котельная. Похоже, её давно не топили, зато у неё были стены, крыша и дверь. Сейчас это означало больше, чем любые слова о том, что положено роженице.
До котельной было шагов сорок, может, пятьдесят. В обычный день Лена прошла бы их, даже не заметив расстояния. Теперь каждый шаг приходилось выбирать. Нога уходила в снег, тело перекашивалось, внизу живота снова начинало тянуть. Она останавливалась, ждала, потом заставляла себя сделать ещё один шаг.
Одной рукой прижимала узелок, другой держалась за всё, до чего могла дотянуться. Оглобля телеги, край поленницы, холодное дерево. Ничто из этого не предназначалось для помощи человеку, но сейчас заменяло отсутствующее плечо. Снег под валенками не скрипел, а тонко визжал. Этот звук сопровождал её через весь пустой двор.
На середине пути Лена поняла, что дальше котельной уже не дойдёт. Не испугалась этой мысли так, как испугалась бы раньше. Просто увидела предел оставшихся сил. Хорошо, что здание близко. Хорошо, что не нужно искать другую улицу, другие двери, другого человека, который снова спросит, откуда она и где муж.
Косая дверь держалась на одной петле. Снизу её прихватило морозом, и Лена нажала плечом, прежде чем та поддалась с треском. За порогом не было света. Она вошла в плотную темноту и остановилась, прислушиваясь к дыханию. Ветер остался снаружи. Это было первое облегчение за всё время после больничного коридора.
Тепла здесь не было. Просто мороз перестал двигаться навстречу и остался неподвижным, запертым между стен. Пахло старым железом, мазутом, копотью. Под ногами что-то хрустнуло — угольная крошка или стекло. Лена не могла разглядеть, но дальше смотреть под ноги уже не старалась: важнее было отойти от дверных щелей.
Она нашла ладонью кирпичную стену. Шершавая поверхность, выщербленные края, застывшие наплывы раствора. Пальцы двигались по ним, подсказывая, куда идти. Шаг за шагом Лена добиралась вглубь, туда, где сквозняк ощущался слабее. Темнота не давала выбрать место глазами, оставалось искать руками и ногами.
В углу под валенком оказалось что-то мягкое. Она наклонилась, ощупала. Старые телогрейки, брошенные кочегарами, задубевшие, пропахшие мазутом и мышами. Вата внутри ещё держалась, и это значило, что можно лечь не прямо на землю. Лена опустилась, подгребла тряпьё ближе и попыталась устроить под собой тулуп.
Не успела. Новая волна боли согнула её так сильно, что она повалилась набок. Дальше распоряжаться происходящим уже не получалось. Не было времени решать, как удобнее лечь, как лучше завернуться, что вынуть из узелка. Тело требовало всего внимания, и она подчинялась этому требованию, потому что ничего другого не оставалось.
Рядом не было ни одной живой души. Некому было подать воды, удержать руку, сказать, что сейчас делать и сколько ещё осталось. Лена слышала только себя, редкий ветер за стенами и собственное дыхание под низким закопчённым сводом. Ребёнок рождался раньше срока, а вокруг были холодные кирпичи и чужие промасленные вещи.
Она закусила Нинин платок. Старалась не кричать в полный голос, хотя во дворе уже некому было её слушать. Шерсть набивалась в рот, отдавала пылью и незнакомым домом. Лена сжимала зубы, упиралась спиной в стену, пятками — в сбившееся тряпьё. Так проходила одна волна, за ней приходила следующая.
Под рукой попалась железная скоба. Лена ухватилась за неё и не отпускала, хотя металл обжигал ладонь. Это была опора, которую можно сжать, когда боль лишала всякой другой опоры. В передышках она запрокидывала голову и ловила воздух. Пар поднимался над лицом и исчезал в темноте.
Время перестало измеряться минутами. Лена не знала, долго ли лежит здесь, сколько ещё до рассвета и успел ли старик добраться до посёлка. Эти вопросы существовали где-то далеко от неё. Рядом оставалось только то, что происходило внутри тела, и короткая возможность отдышаться перед новым усилием.
За дверью ветер постепенно стихал. Не потому, что решил пощадить её, — просто ночь шла к концу. Но Лене иногда казалось, что и мир вокруг выдохся, затих вместе с ней. Из котельной не было видно ни неба, ни часов, только чёрное пространство над головой. В нём приходилось переживать всё без свидетеля и без уверенности, что справишься.
Потом раздался крик. Очень тонкий, сердитый, захлёбывающийся. Лена услышала его и не сразу смогла перейти от собственного усилия к этому новому звуку. Ещё мгновение назад всё было болью и ожиданием, теперь рядом кричал отдельный живой человек.
Крик отозвался в стенах, поднялся под свод. Никто не ответил из двора. Никто не вошёл, услышав новорождённого, не сказал привычных слов о ребёнке. Ответить могла только мать, обессиленная и почти не чувствующая рук. Она приподнялась на локте и потянулась к нему.
В темноте всё давалось трудно. Пальцы дрожали, движения выходили неловкими. Лена делала то, что могла и что понимала сама, ощупью, без чужой подсказки. Не было чистого яркого помещения, в котором кто-нибудь взял бы на себя заботу о первых минутах малыша. Она приняла его к себе так, как сумела.
Раскрыла кофту на груди, там, где висело кольцо, и прижала ребёнка к голой коже. Маленькое мокрое тело кричало и двигалось. Лена поняла, что родился мальчик. Мысль прошла ясно, но радость не успела стать отдельным чувством: всё в ней заняла необходимость согреть…
