В отделении интенсивной терапии детского центра царила особая тишина: каждый сигнал аппарата и каждый шаг имели значение. Через три дня после спасения Андрей всё ещё почти не отходил от кровати. Он дремал в кресле и ел лишь тогда, когда медсёстры ставили тарелку прямо перед ним.
Для Ская сделали исключение. Руководство признало его участие в спасении ребёнка и разрешило оставаться частью ухода. Овчарка продолжала замечать слабейшие перемены раньше датчиков, и персонал быстро перестал считать её тревогу помехой.
Случай Софии лично вела Ольга Вербицкая, руководитель неврологического отделения. Ей было немного за пятьдесят, преждевременно поседевшие волосы обрамляли усталое лицо, но взгляд оставался внимательным. Однажды утром она села возле Андрея и открыла папку с результатами расширенного обследования. Роман, которого Андрей сам попросил присутствовать, остановился у двери.
«Состояние Софии крайне необычно, — начала Ольга. — Каталептическая реакция у детей встречается редко. Здесь она могла быть связана и с затяжным приступом, и с особенностями эпилепсии». Повреждения из-за нехватки кислорода действительно присутствовали, однако отдельные зоны сохранились намного лучше ожидаемого — прежде всего участки, отвечающие за базовое сознание, восприятие ощущений и распознавание эмоций.
Она не скрывала неопределённости. Одни данные давали основания надеяться, другие предупреждали о тяжёлых ограничениях. Врач несколько раз подчёркивала, что ни одна честная оценка сейчас не может быть окончательной. Андрей слушал, не перебивая, и впервые за долгое время чувствовал уважение к специалисту именно потому, что та не обещала чуда, но и не отнимала шанс раньше, чем были изучены все признаки.
На голос отца и присутствие Ская уже появлялись слабые, но осмысленные реакции. Полного сознания пока не было, однако врач считала эти признаки важными. София могла проснуться. Восстановление обещало быть долгим, с возможными нарушениями речи, движений, памяти и способности учиться. При этом детский мозг иногда создаёт новые пути там, где взрослый уже не справляется.
Пока Ольга рассказывала о будущей реабилитации, Роман заметил в коридоре незнакомца в деловом костюме. Тот держал кожаную папку, разговаривал с администратором и поглядывал на дверь палаты. Оказалось, это юридический консультант городской больницы. Учреждение запрашивало результаты диагностики и сведения о лечении. Формально такой запрос был допустим после перевода пациента, но отец имел право контролировать объём передаваемой информации.
Телефон Андрея завибрировал. «Андрей Бондаренко? Елена Заболотная, “Городской вестник”. Нам стало известно о возможной врачебной ошибке в деле вашей дочери. Вы дадите комментарий?» Андрей резко спросил, откуда у неё личный номер и кто рассказал о Софии. Журналист сослалась на источники в медицинской системе и добавила, что фамилия Руденко уже появлялась в жалобах, особенно при сложных диагнозах и финансовых трудностях пациентов.
Андрей оборвал разговор. Вернувшись в палату, он узнал, что юрист хотел встретиться немедленно, но Роман потребовал направить официальный запрос вместо ожидания под дверью. Ольга предупредила: слухи уже вышли за пределы больниц, поэтому внимание прессы будет усиливаться. Без разрешения отца центр не передаст закрытые данные, однако остановить распространение самой истории уже невозможно.
Роман предположил, что кто-то слишком долго ждал случая, способного разрушить стену молчания вокруг Руденко. После суда над Романом с назначенным ему адвокатом связалась медсестра Алёна Грицай. Она собиралась рассказать о прежних случаях небрежности, копировала внутренние жалобы и отчёты о сомнительных решениях. Но за два дня до слушания женщина отозвала заявление и уехала работать в другой город. Роман всегда подозревал, что её заставили отступить.
Андрей спросил, не могли ли старые документы появиться снова. Роман посмотрел на спящую племянницу и ответил, что дело Софии, возможно, заставило кого-то наконец перестать бояться и открыть то, что годами пытались скрывать…
