Сначала пришел мужик из соседнего посёлка, тот, что брал дрова по льготе, и рассказал, что привозили ему живую сосну, и что он это мастеру говорил, а мастер сказал не лезть. Потом пришли двое с пилорам. Потом пришла тётя Галя, которая убирала контору, и сказала, что видела, как в августе выносили из кабинета папку с завязками.
К концу недели в области лежало одиннадцать заявлений от людей, которые пять лет молчали. Следствие шло всю осень. Флешку изъяли в тот же день с официальным оформлением.
Там оказались 43 снимка страниц, акты освидетельствования с настоящими объемами, две ведомости и тот самый список фамилий с суммами против каждой. Фотоловушку нашли при осмотре места происшествия, в траве у тропы, там, где она упала. Карта уцелела.
На ней было двое суток съемки, включая один смазанный кадр, на котором в правой трети виднелось плечо человека в свитере. Савчук отдал свою бумажку. Карандаш размазался, но номера читались.
Бондаренко заговорил в ноябре. Он заговорил не сразу и не из раскаяния, он посчитал. Ему объяснили, что похищение и все, что было на старой гаре, тянет на 15 лет, и что кроме него отвечать за это некому, потому что Мельник ничего руками не делал, а Кравчук вообще начальник отдела.
Бондаренко подумал двое суток и стал давать показания, подробно, по датам, с фамилиями, начиная с той комнаты с зеленой лампой. Дело 2009 года подняли заново в декабре. Запись с поста за то число не сохранилась, ее стирали каждые 30 суток, и пять лет назад она была, а теперь ее не было.
Этого Тарасу не вернули. Но в изъятых у Кравчука коробах нашлась папка с материалами прежней проверки, а в ней — служебная записка, которой он никогда не видел. Дежурный писал, что в тот вечер по объездной прошла машина, замеченная в районе места происшествия, с местным номером.
Служебная записка лежала в деле неподшитой, без регистрации. Этого хватило, чтобы дело возобновили, и не хватило, чтобы доказать, кто именно был за рулём. Так это и осталось.
Наполовину. В январе Тарас продал кордон. Купил его тот же Савчук, вернее, его племянник из города, и дал по-божески.
На эти деньги и на пенсию Тарас взял дом в пригороде. Маленький, шлакоблочный, с печкой и с участком шесть соток, на улице, где зимой чистят дорогу и куда ходит автобус. Оксану выписали в конце ноября.
Ноги ей сохранили обе, но левая стопа слушалась плохо, и она ходила с палкой. Врачи говорили, что через год сможет ходить и без неё. Она этому не очень верила, и палку выбирать ходила сама, и выбрала хорошую, с резиновым наконечником.
Соломия перевелась в областной техникум и жила в той же комнате, что и сестра. Тарас вставал в половине шестого. Не потому, что надо было.
Просто просыпался, лежал минут пять и вставал. Печку топил он. Дорожку чистил он.
Замок на калитке проверял вечером дважды — первый раз перед ужином, второй раз перед сном. И на второй раз всегда дергал за скобу, хотя знал, что закрыто. Про руки он заметил в январе.
Была оттепель, снег осел. Во дворе развезло и потянуло от земли сырой глиной, тем самым запахом, который он вынес с той просеки и который потом три месяца не мог ни с чем спутать. Тарас стоял с лопатой, разгребая дорожку, и вдруг понял, что держит ее не так.
Коротко, у самого штыка, как держат саперную. Руки помнили вес той лопатки еще три месяца. Сама лопатка висела в сарае на гвозде, вычищенная.
Соседка через забор, Мария Фёдоровна, спросила его в тот день напрямую: «Тарас Михайлович, а девочки-то вам кто?» С улицы доносился детский смех, санки, крик. Обычная оттепельная возня.
Он подумал и сказал: «Внучки». Вечером Оксана спросила:
— Вы правда так сказали? — Правда. — А если она узнает, что нет? — Пусть узнает, — сказал Тарас. В конце января он поехал на кладбище.
Полевых цветов зимой нет, он это знал всю дорогу и все равно поймал себя на том, что ищет их глазами в цветочном киоске у автовокзала. Купил еловый лапник и четыре гвоздики, потому что больше ничего не было, и приехал на автобусе, потому что машину оставил дома, Оксане могло понадобиться. Могилу он расчистил рукой в рукавице, табличку протер, постоял.
— Ну вот, Ир, — сказал он, — я его нашел, того, который тебе чай не наливал, а мне наливал. Ветер прошел по верхушкам и стих. — Не все получилось, — сказал Тарас.
— Записи нет, ее стерли. — Может, еще выйдет. Александр Романович копает. — А может, и не выйдет.
Он положил лапник и гвоздики и постоял еще. — Я к тебе тогда опоздал на сутки, а в этот раз успел, — сказал он. — Я не знаю, считается это или нет, но я тебе решил сказать.
Домой он вернулся в седьмом часу, в темноте. В доме пахло жареной картошкой. Соломия делала уроки за кухонным столом и сразу спрятала телефон под тетрадь.
Оксана стояла у плиты, опираясь на палку, и оборачиваться ей было неудобно, поэтому она заговорила, не оборачиваясь. — Замерзли? — Нормально. — Садитесь, я сейчас.
Он снял ватник, повесил, вымыл руки. Потом прошел в комнату. На комоде стояли две вещи.
Фотография — та из жестянки в новой рамке, которую Соломия купила на стипендию. И рядом старая армейская рация. Зеленая, облезлая, с антенной, свинченной и уложенной сбоку.
Он привез ее с кордома вместе с прочим барахлом и хотел выкинуть, а потом не выкинул. Оксана вошла с полотенцем в руках и остановилась в дверях. — Тарас Михайлович.
— Что? — Я вам одну вещь хотела сказать еще осенью, — проговорила она. — Спасибо, что не послушали.
Он кивнул и ничего не ответил. Старая рация стояла на комоде и молчала. И в этом молчании впервые за пять лет не было ничего страшного.
