Почти через год после переезда развязка пришла тихо. Осенним дождливым днём, когда посетителей почти не было, дверь галереи открылась, и внутрь вошёл мужчина в поношенной куртке и кепке, надвинутой низко на лоб. Олеся сначала не узнала его. Он долго ходил по залу, останавливался перед работами, не задавал вопросов. Потом замер у небольшой акварели Олеси — туман над рекой, едва намеченные крыши, растворяющийся свет.
— Красиво, — сказал он тихо.
Голос ударил памятью. Олеся подняла глаза.
— Назар.
Он обернулся. Перед ней стоял другой человек: исхудавший, постаревший, с усталостью, которая не смывается сном. От прежнего блеска почти ничего не осталось.
— Я приехал отдать долг, — сказал он.
— Какой?
— Моральный. И немного настоящий.
Он достал из кармана потрёпанный конверт.
— Здесь десять тысяч. Часть того задатка за ресторан, который ты потеряла из-за меня. Я понимаю, это смешно. Это ничего не исправит. Но я откладывал по чуть-чуть. Мне нужно было это сделать.
Олеся посмотрела на конверт.
— Мне не нужны твои деньги.
— Возьми. Пожалуйста. Не для тебя — для меня. Чтобы хоть что-то закрыть.
Она взяла. Его пальцы были холодными.
— Мама умерла, — сказал он вдруг, глядя мимо неё. — Два месяца назад. Инсульт. После суда она так и не поднялась по-настоящему. Злилась, плакала, всех проклинала. А перед смертью… сказала, что была неправа. Просила передать тебе прощение.
— Мне жаль, — тихо ответила Олеся.
Назар кивнул.
— Я продал её квартиру. Раздал долги родственникам, оплатил похороны. Сейчас снимаю комнату, работаю грузчиком. Рисовать не могу. Будто руки не мои.
Он говорил ровно, без прежней театральности. И именно это было самым горьким. Жизнь наказала его без громких сцен, просто сняла с него всё, за чем он прятался: мать, красоту, удобство, чужую силу. Олеся слушала и не радовалась. Перед ней стоял не враг, а человек, наконец оставшийся наедине с собой…
