Следующая неделя выдалась тяжёлой. Галина Степановна звонила почти каждый вечер. То у неё «давило в висках», то «кололо сердце», то просто становилось страшно сидеть одной. Богдан срывался, ехал, возвращался поздно, серый от усталости. По ночам ворочался, вздрагивал от каждого звука телефона, утром уходил на работу с красными глазами.
В четверг, когда он снова начал натягивать куртку после очередного звонка, Марьяна остановила его у двери.
— Подожди.
Он обернулся. Лицо было измученным.
— Марьян, не сейчас.
— Именно сейчас. Предложи ей нормального врача. Платного, хорошего. Пусть обследуется, если всё так плохо.
— Я предлагал. Она не хочет.
— Тогда скажи, что не будешь ездить по каждому звонку, пока она отказывается от помощи.
Богдан покачал головой.
— Не могу. А если случится что-то настоящее?
— Ничего не случится. Она здорова. Она тебя дёргает.
— Ты не знаешь.
— Знаю, — голос Марьяны стал резче. — Потому что человек, которому действительно плохо, не отказывается от врача каждый раз. А она хочет не лечения, а твоего присутствия.
Богдан сжал кулаки.
— Это моя мать.
— А я твоя жена. И я прошу тебя поставить границы.
— Замолчи! — вдруг рявкнул он.
Марьяна отшатнулась. Он никогда на неё так не кричал. Богдан сам испугался своего голоса, шагнул было к ней, но она отвернулась.
— Езжай, — сказала она холодно. — Мама ждёт.
Он постоял ещё секунду, потом вышел, тихо прикрыв дверь. Марьяна осталась в коридоре, слушая, как лифт увозит его вниз. Если всё будет продолжаться так, их брак не выдержит и месяца. Галина Степановна разрушала его методично, а Богдан не умел защищаться.
Марьяна снова позвонила Оксане.
— Плохо, — сказала она сразу.
— Насколько?
— Он уже на меня кричит. Из-за неё.
Оксана помолчала, потом сказала:
— Тогда нужна очная ставка. Ты, он и она. Пусть при тебе скажет матери всё, что обещал. Иначе она будет вызывать его до посинения.
— Она не согласится.
— А ты её не спрашивай. Едьте вместе.
Марьяна понимала, что это может закончиться взрывом. Но взрыв и так приближался. Лучше управляемый, чем тот, который разнесёт их изнутри.
Богдан вернулся через два часа. Сел на диван, уткнулся лицом в ладони.
— Прости, — сказал он глухо. — Я не должен был кричать.
Марьяна села рядом.
— Мы оба устали. Но так дальше нельзя.
— Что мне делать?
— В субботу мы поедем к ней вместе. Ты скажешь ей, что любишь её, но у тебя есть жена. Что она важна, но больше не центр твоей жизни. Что ты будешь помогать, но не будешь бежать по каждому звонку.
Богдан побледнел.
— Она устроит истерику.
— Пусть. Но ты должен это сказать. Иначе мы не выживем.
Он долго сидел молча. Потом кивнул.
— Хорошо. Поедем.
В субботу Богдан был нервным с самого утра. В машине курил одну за другой, хотя Марьяна просила открыть окно. Она не ругалась. Ему и так было тяжело. Они поднялись на третий этаж, и Богдан нажал звонок.
Галина Степановна открыла дверь. Увидев рядом с сыном Марьяну, она изменилась в лице.
— Опять ты?
— Мам, нам нужно поговорить, — сказал Богдан. Голос дрогнул, но он не отступил. — Всем вместе.
— Мне с ней говорить не о чем.
— А мне есть что сказать вам обеим.
Он шагнул внутрь, и Галина Степановна вынужденно посторонилась. На кухне она осталась стоять у плиты, скрестив руки на груди. Марьяна и Богдан сели за стол. Воздух был тяжёлым, как перед грозой.
— Говорите, — бросила свекровь. — Только быстро.
Богдан вдохнул.
— Мам, я женат. У меня теперь семья. Я больше не могу разрываться.
— То есть выбираешь её?
— Я выбираю свою семью. Ты моя мать, я тебя люблю. Но Марьяна — моя жена. И жить я буду с ней.
Галина Степановна побледнела. Пальцы впились в спинку стула.
— Ты это серьёзно?
— Да. Я буду приезжать раз в неделю, помогать, если нужно. Но звонки каждый вечер с болезнями — это давление. Так нельзя.
— Давление? — её голос взлетел. — Мне плохо, Богдан. Я одна. Мне страшно.
— Тогда пойдём к врачу. Я запишу, оплачу, привезу. Но если ты отказываешься, значит, тебе нужен не врач.
Галина Степановна перевела взгляд на Марьяну. Лицо её стало почти неподвижным.
— Это она тебя научила. Настроила против родной матери…
