Галина Степановна встала, упёрлась ладонями в стол. Голос у неё был низкий и злой.
— Я Богдана родила. Я его вырастила. Одна. Муж умер, и всё легло на меня. Я работала, экономила, отказывала себе во всём, чтобы он был одет, накормлен, выучен. Я ему жизнь отдала. А ты кто такая?
Марьяна сжала пальцы на коленях, но не перебила.
— Девица из салона связи с долгами на двадцать лет. Думаешь, ты ему нужна? Он вернётся ко мне, потому что без меня он никто.
— Я уважаю то, что вы сделали для сына, — медленно сказала Марьяна. — Но он взрослый человек. Он имеет право жить сам.
— Он имеет право делать то, что я скажу.
Эти слова прозвучали так спокойно, что от них стало холодно.
— Я дала ему жизнь, — продолжала Галина Степановна. — Я и буду решать, как ему жить. А ты временная. Поиграется в семью и поймёт, где его настоящий дом.
— Не поймёт, — ответила Марьяна. — Потому что он любит меня.
Свекровь расхохоталась коротко, зло, почти визгливо.
— Любит? Он мать свою любит. А ты ему просто удобна. Квартира, постель, еда. Надоешь — вылетишь.
Марьяна поднялась.
— Я пришла говорить по-человечески. Теперь вижу, что вы не хотите разговаривать. Вам нужен не сын, а подчинённый.
— Вон из моего дома!
— Ухожу. Но запомните: Богдан не ваша собственность.
— Я тебе этого не прощу! — крикнула Галина Степановна уже из кухни, когда Марьяна надевала обувь. — Ты украла у меня сына!
Марьяна открыла дверь и обернулась.
— Я ничего не крала. Я защищаю свою семью.
Она вышла на лестничную площадку и только там поняла, как дрожат руки. Не от страха — от ярости. Эта женщина не собиралась мириться. Она будет давить, звонить, обвинять, болеть по расписанию, лишь бы вернуть контроль. И Богдану всё равно придётся выбирать окончательно.
Дома он смотрел футбол, но по лицу сразу понял, что случилось что-то серьёзное.
— Где была?
— У твоей матери.
Он вскочил.
— Зачем?
— Хотела поговорить. Думала, может, получится договориться.
— И?
— Не получилось. Она меня ненавидит и уверена, что ты должен принадлежать только ей.
Богдан медленно сел обратно на диван, обхватил голову руками.
— Господи…
Марьяна села рядом и взяла его за руку.
— Рано или поздно тебе придётся сказать ей прямо. Не намёками, не молчанием. Прямо: у тебя есть жена, у тебя своя семья, и ты не вернёшься жить к маме.
Он молчал долго. Потом поднял глаза.
— Я ведь уже выбрал тебя. Когда вернулся после свадьбы.
— Тогда она должна это услышать от тебя.
— Скажу, — тихо пообещал Богдан. — Когда поеду.
Верила ли Марьяна? Она не знала. Она хотела верить, но слишком ясно видела, как тяжело ему сопротивляться матери. Вечером они легли рядом, и она долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала его дыхание и думала о войне, которая не будет иметь ни громких залпов, ни официальных объявлений. Только звонки, обиды, молчание, слёзы, упрёки, чужие сумки у порога и попытки раздвинуть границы её дома.
Марьяна сжала кулаки под одеялом. Квартира была её крепостью. Семья — её выбором. Она не собиралась отдавать ни то ни другое женщине, которая считала любовь правом владения. Под утро ей приснилось, что Галина Степановна снова стоит на пороге, улыбается холодно и ждёт, когда дверь сама откроется…
