— Нет, мам, — Богдан покачал головой. — Она просто защищает наш дом. А ты пытаешься всё разрушить.
— Я? — Галина Степановна рассмеялась так резко, что Марьяна вздрогнула. — Я тебя растила, ночами не спала, работала, чтобы ты человеком стал. А теперь какая-то девка будет мне рассказывать, что я разрушительница?
— Не говори так о моей жене.
Эта фраза прозвучала тихо, но твёрдо. Марьяна повернула голову к Богдану. Впервые он сказал это не после её просьбы, не в оправдание, а сам.
Галина Степановна тоже услышала. Её лицо перекосилось.
— Жена? Да я тебе жену достойную найду. Не продавщицу с ипотекой.
Марьяна медленно поднялась. Богдан попытался удержать её за руку, но она мягко высвободилась.
— Галина Степановна, я понимаю, что вы меня ненавидите. Понимаю, что вам больно отпускать сына. Но если вы продолжите давить на него, вы потеряете не меня, а его. Потому что однажды он устанет приезжать туда, где его любят только послушным.
— Замолчи! — закричала свекровь. — Наглая, бессовестная! Это ты отнимаешь его!
— Я не отнимаю. Я строю с ним семью.
— Вон!
Галина Степановна схватила со стола кружку и швырнула. Марьяна успела отпрянуть. Кружка разбилась о стену, осколки рассыпались по полу.
Богдан вскочил.
— Мам, ты что делаешь?
— Вон из моего дома! Оба вон! Богдан, тебе здесь тоже нечего делать, раз стал предателем!
Она дрожала от злости, лицо пошло пятнами. Богдан стоял ошарашенный. Марьяна взяла его за руку.
— Пойдём.
Они вышли под крики Галины Степановны. На лестнице Богдан молчал. В машине он положил голову на руль и прошептал:
— Что я наделал…
— Ты сделал то, что должен был сделать, — сказала Марьяна твёрдо.
— Она же моя мать.
— И останется матерью. Но ты больше не её собственность.
Он не ответил. Всю дорогу домой сидел с каменным лицом. Марьяна не лезла к нему. Ему нужно было пережить не только ссору, но и крушение привычного мира, где мама всегда права, а он всегда обязан.
Дома Богдан сразу лёг на диван и отвернулся к стене. Марьяна села рядом, положила ладонь ему на плечо.
— Всё наладится.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но мы вместе. Значит, справимся.
Он молчал. Марьяна пошла на кухню, начала резать овощи к ужину. Нож стучал по доске ровно, почти успокаивающе. Она снова спрашивала себя, правильно ли настояла на этой поездке. Может, надо было ждать? Но ждать означало дать Галине Степановне ещё недели, месяцы, годы на то, чтобы ломать их жизнь по кусочку.
За ужином Богдан почти не ел. Ковырял салат вилкой и смотрел в тарелку. После ушёл в спальню, закрыл дверь. Марьяна убрала со стола, помыла посуду, села на диван с книгой, но не понимала ни строчки. Около полуночи из спальни донёсся приглушённый звук.
Она вошла. Богдан лежал лицом в подушку, плечи вздрагивали. Он плакал. Марьяна легла рядом, обняла его со спины и гладила по волосам, пока дыхание не стало ровнее.
— Я её потерял? — спросил он хрипло.
— Нет. Просто теперь всё будет иначе.
— А если она никогда не простит?
— Тогда это будет её решение. Не твоё.
Он повернулся, уткнулся лицом ей в плечо. Так они и уснули — в одежде, поверх одеяла, держась друг за друга, будто после долгого шторма.
Утром Богдан выглядел спокойнее. Они поздно позавтракали, и он даже улыбнулся, когда Марьяна рассказала смешную историю про клиента, который пытался зарядить телефон от выключенной розетки и обвинял аппарат в «упрямстве».
— Знаешь, — сказал Богдан, глядя в кружку, — мне, наверное, правда пора взрослеть.
— Ты уже взрослый. Просто тебе долго не давали почувствовать это.
Он кивнул.
— Если она позвонит, я скажу то же самое.
— Скажешь.
— И не поеду по первому требованию.
— Не поедешь, если это снова игра.
Галина Степановна в тот день не позвонила. Телефон молчал утром, днём, вечером. Марьяна ждала почти физически: вот сейчас, вот сейчас экран загорится. Но звонка не было. Свекровь выбрала молчание как новое оружие…
