— Он не стрелял, — наш Егор сам не узнал свой голос. — Не знаю почему. Просто не стрелял.
Второй Егор только выдохнул, потом посмотрел на собаку.
— Это еще кто?
— Ночка, — сказал наш Егор.
— Почему Ночка?
— Дома такая же. И зовут так же теперь будет.
— Ладно, Ночка так Ночка. Вставай. Уходим. Нам точку менять надо.
Он помог другу подняться и потащил его за собой. Собака тихо поскуливала у Егора на руках, но была жива.
После того случая Ночка уже не отставала от них. Сначала хромала, осторожно переставляя больную лапу, потом окрепла. Солдаты делились с ней едой, кто-то чесал за ухом, кто-то шутил, что теперь у них появился настоящий талисман.
И в этой шутке было что-то правдивое. Ночка будто чувствовала опасность раньше людей. Если рядом что-то менялось — запах, звук, движение, — она настораживалась, рычала или лаяла. После ее предупреждений все становились внимательнее.
Дни тянулись странно: то отступление, то короткое продвижение, то ожидание, которое изматывало сильнее дороги. Егор все чаще думал о семье. Ему хотелось сообщить, что он жив, что держится, что рядом есть друг и собака, похожая на домашнюю. Хотелось попросить прощения за тот ужин.
Но связи не было. Телефон давно разбился. Письмо отправить тоже не получалось.
«Наверное, они с ума сходят, — думал он. — Как же плохо мы расстались. Как глупо».
К этим мыслям добавлялся тот чужой солдат. Почему он не нажал? У него была возможность. Он стоял слишком близко. Но увидел собаку — и будто не смог.
Егор снова и снова возвращался к этому моменту. Выходило, Ночка спасла ему жизнь дважды: сначала привела к себе, а потом остановила того человека одним своим жалким, испуганным видом.
Однажды перед сном второй Егор лежал рядом, долго молчал, а потом сказал:
— Знаешь, чего я боюсь больше всего?
