— Я ведь ему говорил, — глухо произнес отец. — Иди ко мне. Будем работать вместе. Научишься, встанешь на ноги. У него вся жизнь впереди была.
Похороны назначили быстро. Расходы взяли на себя через служебные выплаты, место подготовили заранее. Им сказали, что гроб будет закрытым. В документах значилось: не вскрывать.
Эти слова ударили мать сильнее всего.
— Даже увидеть нельзя? — спрашивала она. — В последний раз?
Никто не отвечал так, чтобы стало легче.
В день похорон все были в черном. Лица — почти прозрачные, обескровленные. Казалось, даже снег вокруг не такой белый, как их скорбь. Гроб был закрыт. Поврежденная крышка, строгие бумаги, чужие люди рядом — все выглядело так, будто Егор уже принадлежит не семье, а какой-то страшной, непонятной процедуре.
Яма была готова. Вокруг тонко пели птицы, и от этого становилось еще больнее. Мир продолжал жить. Дышал, звучал, двигался. А для них все остановилось.
— Как нам теперь? — отец смотрел на гроб и не мог отвести глаз. — Как дальше жить?
— Он был хорошим сыном, — мать произнесла это почти беззвучно. — Самым лучшим.
— Он всегда будет с нами, — Варя вытерла лицо рукавом. — В сердце.
— А мог бы быть здесь. На земле. Рядом, — сказала мать. — Если бы не эта проклятая война. Сколько еще матерей она заставит стоять вот так?
Отец глубоко вдохнул.
— Егор никогда не бросал других в беде. И животных любил с детства. Помнишь, как всех дворовых подкармливал?
— И любопытный был, — добавила Варя. — Все ему надо было понять, разобрать, попробовать.
— Герой, — сказала мать. — Только зачем ему пришлось им стать?
