— Нет.
— Тогда почему ты вчера сказала мне, что Оксана встречается с курьером?
Оксана резко подняла голову.
Марина побледнела.
— Я не…
— Сказала, — тихо продолжила мать. — Перед тем как мы легли. Сказала: «Не удивляйся, мам, если Артем скоро узнает. Она совсем потеряла стыд». Я тогда подумала, откуда ты знаешь. А сейчас понимаю.
Марина молчала.
Артем почувствовал, как напряжение в комнате меняется. Правда еще не победила, но ложь впервые дала трещину не на бумаге, а в живом человеке — в матери, которая слишком долго закрывала глаза.
— Мам, — Марина вдруг присела перед Натальей Ивановной, взяла ее за руки. — Я хотела как лучше. Да, я взяла деньги. Но я собиралась вернуть! Я не думала, что так выйдет. Там проценты бешеные. Меня саму обманули. Если бы мы продали дачу, я бы все закрыла, и никто бы не пострадал.
— Никто? — голос Оксаны стал глухим. — Мне три месяца звонили и называли мошенницей. Мне угрожали описью имущества. Я боялась открыть дверь. Паша слышал, как я плачу в ванной. Артем думал, что я ему изменяю. Мама собиралась продать память об отце. Никто не пострадал?
Марина заплакала резко, зло, без стыда.
— А мне что делать было? Меня Денис бросил с долгами! Мне каждый день звонили! Я не спала! Ты всегда правильная, у тебя муж, ребенок, квартира. А мне никто не помогал!
— Я помогала тебе всю жизнь, — сказала Оксана. — Деньгами, вещами, ночевками, разговорами. Но ты не помощи просила. Ты взяла мое имя и спряталась за ним.
Наталья Ивановна убрала руки.
— Мы едем не к нотариусу, — сказала она. — Мы едем в полицию.
Марина вскинулась.
— Мам, ты не можешь!
— Могу.
— Ты посадишь родную дочь?
— Я хочу спасти другую родную дочь. И внука. И, может быть, тебя тоже, пока ты окончательно не сгнила.
После этих слов Марина перестала плакать. Лицо ее стало пустым и злым.
— Хорошо, — сказала она. — Хотите войны? Будет вам война. Я скажу, что Оксана сама дала мне документы. Что Артем угрожал мне. Что запись подделали. Посмотрим, кому поверят.
Она схватила сумку и бросилась к двери. Артем шагнул было за ней, но Оксана удержала его.
— Не надо. Пусть идет.
— Она сбежит.
— Не сбежит. У нее здесь все вещи. И долги. От них далеко не убежишь.
Заявление заняло не десять минут и не час. Их посадили на жесткие стулья в коридоре отделения, где пахло пылью, бумагой и дешевым освежителем. Оксана заново рассказывала все: про карту, про паспорт, про звонки, про старое заявление, которое забрала. Артем видел, как ей тяжело произносить вслух то, что она прятала даже от себя. На слове «любовник» она споткнулась, покраснела, но договорила.
Рамиля вызвали позже. Он пришел в той же куртке, невыспавшийся, с распечатанным маршрутом заказов за тот вечер и копией записи. Сидел ровно, отвечал тихо, но уверенно. Когда следователь спросил, почему он вообще решил помочь, он пожал плечами.
— У меня мама одна. Если бы с ней так поступили, я бы хотел, чтобы кто-то не прошел мимо.
Оксана отвернулась к окну. Артем заметил, как она украдкой вытерла слезу.
Марину нашли вечером у знакомой. Она сначала отрицала, потом признала часть, потом снова запуталась. В ее телефоне обнаружились переписки с займами, фотографии Оксаниных документов, сообщения Денису: «Сестра не узнает, у нее муж тупой, все схавает» и «Соседке надо намекнуть, пусть устроит пожар». Денис, бывший Маринин мужчина, оказался не романтическим злодеем, а таким же должником, который быстро переложил вину на нее, едва почувствовал опасность.
Но юридическая правда двигалась медленно. Недели тянулись одна за другой. Оксане продолжали звонить кредиторы. Приходили письма. Она вздрагивала от каждого уведомления, от каждого незнакомого номера. Артем писал заявления, ездил с ней в конторы, требовал приостановить взыскания из-за мошеннических действий. Где-то принимали документы спокойно, где-то пожимали плечами, где-то говорили: «Ждите проверки».
Дома стало тихо. Не мирно — именно тихо. Как после пожара, когда стены еще стоят, но пахнут гарью.
Артем вернулся на склад, получил выговор и лишился премии. Начальник бурчал, что личные дела не должны мешать работе, но потом, когда Артем молча подписал приказ, сунул ему в карман смену на выходные.
— Там доплата, — сказал он, не глядя. — И не благодари.
Оксана продолжала работать в ателье. По вечерам она садилась за машинку, и в квартире стрекотала игла. Раньше этот звук раздражал Артема, теперь почему-то успокаивал: значит, она рядом, не прячется, не исчезает в тайнах. Но между ними лежала трещина. Они разговаривали о Паше, о счетах, о заявлениях, о продуктах. О себе — почти нет.
Однажды ночью Артем проснулся от того, что Оксана плакала на кухне. Не громко, не навзрыд — тихо, беззащитно, прикрыв рот ладонью.
Он подошел, остановился в дверях.
На столе лежал ее телефон. На экране — старое сообщение Марины: «Ты же сестра. Не убивай меня».
— Я виновата, — сказала Оксана, не поднимая головы. — Не за займы. За то, что пустила это в наш дом. За то, что молчала. За то, что ты вчера… тогда… смотрел на меня как на чужую.
Артем сел напротив. Долго молчал.
— Я тоже виноват.
Она подняла глаза.
— В чем?
