Через две минуты эта информация уже была у Софии. Через пять — у следственной группы. Оксана выслушала сообщение в машине по дороге к встрече.
Она не улыбнулась. Предательство управляющего не было нравственным пробуждением. Это был инстинкт самосохранения.
Но правосудие иногда движется не только благородством. Иногда его толкают страх, корысть и желание вовремя отойти от человека, который больше не может защищать. У службы расследований ее встретил старший следователь Дорошенко, плотный мужчина с усталым лицом и внимательными глазами.
Он не был человеком семьи Коваленко и не пытался им казаться. Это Оксане нравилось. Она не нуждалась в карманном правосудии.
Ей нужен был закон, достаточно осторожный, чтобы не развалиться под давлением. Дорошенко перелистал первый пакет документов, задавая короткие вопросы. Что подтверждено независимо? Кто готов дать показания лично? Какие материалы получены через корпоративный аудит? А какие через свидетелей? Оксана отвечала точно.
София добавляла номера страниц, юрист пояснял допустимость. В комнате не было места драме, только фактам. Когда Дорошенко дошел до попытки вывода активов, он поднял глаза.
«Это свежее». Оксана кивнула. «Операция началась сегодня утром. Банк приостановил перевод на основании внутреннего риска и готов предоставить официальный ответ. Параллельно есть сведения о подготовке выезда Руденко через частный терминал».
Дорошенко несколько секунд молчал, потом закрыл папку. «Я не даю обещаний, Оксана Богдановна. Но здесь достаточно, чтобы перейти к неотложным процессуальным действиям. Если он действительно попытается выехать, это станет дополнительным основанием».
Оксана приняла эти слова без давления. Она не просила больше, чем документы могли выдержать.
Максим выехал из особняка в одиннадцать. Черная машина свернула не к главной трассе, а через старые промышленные улицы, где камеры были редкими, а склады стояли пустыми после закрытия ночных смен. В салоне рядом с ним лежала сумка с наличными и папка с договорами, которые он не успел уничтожить.
Он сказал себе, что это не бегство. Это — временный маневр. Он уедет, соберет деньги, наймет иностранных юристов, дождется, пока союзники договорятся.
Потом вернется не просителем, а человеком, без которого проект окончательно рухнет. Самообман был единственным активом, который еще не заблокировали банки. На полпути зазвонил телефон.
На экране появилось имя Черненко. Максим ответил мгновенно. «Где ты?» — спросил чиновник.
Голос его был сухим, но под ним слышалась паника. Максим не стал говорить прямо. «В дороге».
Черненко выругался. «Не делай глупостей. Если тебя остановят с документами и деньгами, ты утопишь всех».
Максим усмехнулся. «Всех или тебя?» Черненко замолчал. Эта пауза сказала больше признания.
Затем он произнес медленно: «Слушай внимательно. Петренко уже дистанцируется. Диана сообщила своим юристам, что не участвовала в сделках. Если ты хочешь договориться, возвращайся и молчи. Иначе тебя оставят одного».
Это была последняя иллюзия, разрушенная чужим голосом. Максим понял, что его уже сдают. Не потом, не при худшем варианте, а сейчас.
Пока он еще держал сумку в руках, внутри него что-то окончательно сорвалось. Он сказал Черненко, что тот пожалеет, и отключился. Черненко долго смотрел на погасший экран.
В его кабинете уже лежали подготовленные копии документов, которые можно было передать следствию в обмен на более мягкое отношение. Он презирал Максима за слабость, но еще больше боялся Оксану Мельник, потому что она не торговалась криком. Она ставила стол, на котором каждый сам выбирал, что положить.
К полудню Черненко сделал выбор. Через адвоката он сообщил Дорошенко о готовности дать пояснения о роли Руденко и Петренко в земельных решениях. Это не было раскаянием…
