Через неделю ей предстояло ехать в другой регион. Там уже полтора года существовала на бумаге программа паллиативной помощи, но до живых людей почти не доходила. Оксана просмотрела документы заранее и сразу поняла: будет тяжело. Очень.
Она не боялась работы.
Город оказался неожиданно красивым. Оксана знала, что он старый, видела фотографии, читала краткие справки, но знать заранее — не значит почувствовать. Поезд прибыл ранним утром. Она вышла на перрон с небольшим чемоданом и несколько минут просто стояла, не двигаясь.
Небо было чистое, ровное, такое светлое, каким оно редко бывает в большом городе. На его фоне поднимались колокольни, крыши, тонкие линии старых зданий. Вокруг было тихо. Даже люди на перроне говорили вполголоса, будто утро еще не разрешило шуметь.
Потом приехало такси, и город за окном стал обычнее: магазины, заборы, вывески, повороты, остановки, дворы. Но первое впечатление не исчезло. Здесь будто дышали медленнее.
Программа паллиативной помощи оказалась именно такой, какой она и ожидала после полутора лет бумажной жизни. Несколько толстых папок с протоколами, которые никто толком не открывал. Одна ставка координатора. Полное непонимание между больницей, фондом и местными властями: кто за что отвечает, где заканчивается зона одной структуры и начинается зона другой.
Координатором была Зоя Тимофеевна Дорошенко — маленькая женщина под семьдесят, бывший педиатр, с острыми глазами и манерой говорить коротко, будто каждое лишнее слово крадет время у пациентов.
Она встретила Оксану в кабинете на третьем этаже больницы.
— Ждала вас. Садитесь. Чай будете?
— Буду.
— Тогда налейте сами. Чайник вон там. А я пока бумаги найду.
Оксана налила чай, села за стол. Зоя Тимофеевна раскрыла папки, перелистнула несколько страниц, даже не заглядывая в оглавление. Видно было, что она знает эти бумаги почти наизусть.
— Смотрите. На учете у нас сорок два паллиативных пациента в городе и еще восемнадцать по районам. Двадцать три — онкология. Остальные — тяжелая сердечная недостаточность, хронические заболевания легких, неврология. Медсестра ходит раз в неделю к городским. В районы — раз в две, если машина нашлась и погода не против. Врач — я.
— Вы педиатр.
— Была педиатром. Теперь я координатор, врач, диспетчер, иногда психолог и иногда грузчик. Других нет.
Она сказала это без жалобы. Просто сообщила факт.
— Фонд перечислял средства? — спросила Оксана.
— Перечислял. Куда они доходили — вы у себя посмотрите. До меня доходила примерно пятая часть от заявленного. На нее покупала, что могла: перевязочные материалы, средства ухода, иногда лекарства. Все сразу закрыть невозможно.
— А обезболивание?
Зоя Тимофеевна хмыкнула и достала из нижнего ящика еще одну папку.
— Вот тут самое больное. Садитесь ближе. Там мелкий шрифт и много вежливой бессмыслицы.
Это была переписка. Письма в местное медицинское ведомство. Ответы. Новые письма. Снова ответы. Так тянулось три года. Зоя Тимофеевна писала ежемесячно: объясняла, что тяжелым пациентам не хватает адекватного обезболивания, что люди умирают в боли, что порядок выписки препаратов требует нормального взаимодействия, а не бесконечного перекладывания ответственности.
Ответы были грамотными, аккуратными, официальными. По сути они означали одно: разбирайтесь сами.
Оксана листала страницы и чувствовала знакомую холодную злость. Не ту, от которой кричат. Другую — профессиональную, собранную, очень ясную. Такую злость, которая не мешает думать, а делает мысли точнее.
— Почему фонд не вмешивался? — спросила она.
— Фонд считал, что перечислил деньги, значит, помог, — сказала Зоя Тимофеевна. — Приезжал один ваш молодой человек с запонками. Раз в квартал. Пил чай, кивал, записывал что-то красивой ручкой и уезжал. Я так и не поняла, что он делал.
— Пташенко, — тихо сказала Оксана.
— Возможно. Фамилию не запомнила. Запонки запомнила.
Оксана закрыла папку.
— Значит, начнем заново.
Следующие пять дней она работала с утра до позднего вечера. Ездила с Зоей Тимофеевной к пациентам, смотрела карты, разговаривала с родственниками, проверяла, что есть в наличии и чего нет. Зоя Тимофеевна оказалась человеком незаменимым. Она знала всех: не только диагнозы, но и имена детей, привычки, страхи, семейные обстоятельства, этажи без лифта, двери, которые плохо открываются, соседей, которые иногда помогают.
Это знание не помещалось в отчеты. Но именно оно держало программу, пока все остальное разваливалось.
Пациенты жили по-разному. Кто-то — в чистых квартирах, окруженный внимательными родными. Кто-то — в комнатах, куда словно годами не попадало солнце. У одной женщины, Антонины Захаровны, был рак в последней стадии. Ей был восемьдесят один год. Она лежала одна в квартире на пятом этаже без лифта. Дочь приходила по выходным из другого района, старалась, но не могла быть рядом постоянно.
Таблеток от боли не хватало.
Оксана осматривала Антонину Захаровну долго. Правой рукой — уже почти уверенно, хотя в некоторых движениях сохранялась осторожность. Пожилая женщина смотрела на нее спокойно, с той особенной внимательностью людей, которые знают о своем времени больше, чем остальные.
— Вы новая? — спросила она.
— Из фонда. Хочу понять, что у вас происходит с помощью.
— Из большого города, значит.
В голосе не было упрека. Только усталость.
— Да.
— Зоя Тимофеевна хорошая. Ходит, не бросает.
— Я знаю.
Антонина Захаровна кивнула на тумбочку, где лежали лекарства.
— А вот с этим плохо. Ночью боль приходит, а пить уже нечего.
— Я займусь этим.
— Займетесь?
Она спросила без надежды и без недоверия. Просто уточнила.
— Да. Это можно решить. Я обещаю.
Антонина Захаровна посмотрела на нее еще несколько секунд, потом кивнула, будто приняла обещание не сердцем, а разумом.
В тот же вечер Оксана позвонила Кравцу напрямую.
— Мирон Степанович, мне нужны полномочия для переговоров с местным медицинским ведомством без дополнительных согласований.
— По какому вопросу?
— Обезболивание паллиативных пациентов. Люди получают препараты с перебоями. Есть пациентка, которой больно уже сейчас. Это можно привести в порядок быстро, если будет официальный запрос фонда и прямой контакт с человеком, который принимает решения.
Пауза была короткой.
— Остап подготовит письмо утром. Контакт я вам дам сегодня. С человеком поговорю сам.
— Спасибо.
— Оксана Андреевна, вы как?
— Злюсь.
— В этой работе злость бывает полезна. Если она управляемая.
— У меня управляемая.
— Тогда действуйте.
На следующий день она сидела в кабинете заместителя руководителя местного медицинского ведомства. Мужчина оказался деловым, без лишней любезности. Быстро понял суть, задал несколько точных вопросов, взял папку Зои Тимофеевны и начал листать переписку. По мере чтения лицо его становилось все жестче.
— Это три года?
— Да.
— Почему напрямую не выходили?
Оксана показала на письма.
— Выходили. Вот ответы.
Он прочитал несколько листов и промолчал.
— Я не пришла искать виноватого лично, — сказала Оксана. — Мне нужно решение. Упрощенный порядок взаимодействия по паллиативным пациентам, понятная схема выписки обезболивающих и связь с аптечной сетью. Все в рамках закона и действующих правил. Нужны подпись и исполнение.
— Дайте мне неделю.
— У меня есть пациентка, у которой нет недели без боли.
Он поднял глаза.
— Вы сейчас давите?
— Нет. Я называю медицинский факт. Антонина Захаровна, восемьдесят один год. Ей больно ночью. Она не должна ждать неделю, потому что бумаги ходят медленно.
Он некоторое время смотрел на нее, потом снял трубку и позвонил. Разговор занял меньше минуты.
— Экстренное назначение для вашей пациентки оформят сегодня. По протоколу дайте мне три дня.
— Три дня, — согласилась Оксана. — Спасибо.
Протокол подписали через четыре дня.
Перед отъездом Оксана снова зашла к Антонине Захаровне. Та спала. Тихо, ровно, без напряжения в лице. Зоя Тимофеевна стояла рядом и тоже смотрела на нее.
— Первый раз за месяц нормально спит, — сказала она почти шепотом.
Оксана кивнула. Слова были не нужны.
В большой город она вернулась в жару. Воздух был липкий, тяжелый, пах раскаленным асфальтом и пылью. Она открыла квартиру, поставила чемодан в прихожей, распахнула окно и долго стояла, вдыхая горячий вечер.
Правая рука в поездке работала лучше, чем она ожидала. Осмотры, записи, рукопожатия, документы — все это она делала почти не задумываясь. Оставалась слабость в тонких движениях, в скорости, в точности. Но теперь это была уже не пропасть, а расстояние, которое можно пройти.
На следующий день она пришла в офис. Остап Юрьевич встретил ее в холле и сообщил, что Мирон Степанович просит зайти к четырем.
Встреча оказалась не совещанием, а ужином. В небольшой переговорной стоял круглый стол, накрытый просто: холодное мясо, сыр, хлеб, зелень, чай. Кравец пришел один.
— Отчитываться будете? — спросил он.
— Если хотите. Но мне кажется, вы уже все знаете.
— Мне позвонили. Сказали, что разговор с вами был неожиданно продуктивным. Для этого человека такая формулировка почти восторг.
— Зоя Тимофеевна три года держала программу почти одна. Ей нужен координатор рядом, транспорт, нормальная связь с районами и понятный бюджет. Я уже написала заявку.
Кравец посмотрел на нее с тем самым сдержанным удовольствием.
— Вы голодны?
— Очень.
Они ели и говорили. Сначала о паллиативной программе, потом о кардиологическом направлении, потом разговор неожиданно ушел в книги, в организацию медицины, в то, почему хорошая идея часто погибает между приказом и исполнителем. Кравец не соглашался с одним ее тезисом, она объясняла, почему считает иначе. Он слушал, думал, потом говорил:
— Возможно, вы правы.
Это был редкий разговор: не спор ради победы, а совместная попытка разобраться.
Уходя, Оксана остановилась у двери.
— Мирон Степанович, я хочу сказать одну вещь.
— Говорите.
— Я не знаю, чем для вас было это предложение. Долгом, правильным решением, попыткой помочь. Но для меня эта работа оказалась важнее, чем я ожидала. Мне нужно было понять, что то, что я делаю, все еще имеет смысл.
Кравец смотрел серьезно.
— Это не одолжение, Оксана Андреевна. Я нанял человека, который делает работу лучше, чем она делалась до него. Все остальное — лишние объяснения.
Она кивнула.
— Тогда у нас честно.
— У нас честно.
Она вышла из особняка в теплый вечер. Город шумел, машины шли по центральной улице плотным потоком, в окнах соседних домов загорался свет. Оксана шла медленно, без трости, с сумкой на плече, и думала, что иногда новое место не находят. Иногда в него входят с осторожностью, как в темную комнату, а потом вдруг понимают: свет здесь включается изнутри…
