Жаркий месяц выдался тяжелым не только из-за погоды. Воздух в городе стоял плотный, перегретый, уличная пыль липла к обуви, окна в офисе приходилось открывать рано утром, пока солнце еще не успевало превратить комнаты в теплицу. Но Оксана почти не замечала духоты. В фонде разворачивалась новая работа, и она впервые за долгое время чувствовала не просто усталость, а ту усталость, после которой не хочется спрятаться, потому что за ней есть результат.
После поездки в старинный регион она предложила создать практическое руководство для районных больниц по паллиативной помощи. Не толстый том, написанный для конференций и отчетов, а понятную книгу для тех, кто действительно стоит у кровати пациента: медсестер, фельдшеров, дежурных врачей, координаторов, которым приходится принимать решения не в удобном учебном классе, а в тесной квартире, в коридоре больницы, в машине по дороге в дальний поселок.
— Только без красивой показухи, — сказала она Кравцу на рабочем совещании. — Если человек в районе откроет руководство и не поймет, что делать в первые пять минут, значит, мы написали бесполезную бумагу.
Мирон Степанович сидел во главе стола, пальцами медленно поворачивал ручку. На совещаниях он почти никогда не говорил первым, зато умел одним коротким вопросом обнажить слабое место любого проекта.
— Кто будет писать?
Оксана поняла, что ответ уже давно существует.
— Я.
— Срок?
— Первый вариант — к концу осени. Если не будем растягивать согласования.
— Не будем, — сказал Кравец. — Пишите так, чтобы поняли не только врачи.
— Именно это я и собираюсь сделать.
С этого дня вечера у нее снова стали рабочими. Она возвращалась домой, снимала обувь в прихожей, ставила сумку у стены, заваривала чай и садилась за стол у окна. На экране постепенно рос документ: сначала двадцать страниц, потом сорок, потом больше. Она писала о боли, об уходе, о разговоре с родственниками, о том, как не пропустить ухудшение, как правильно описывать состояние пациента, как не бояться простых человеческих слов там, где сухой протокол бессилен.
Правой рукой она теперь пользовалась почти без постоянного контроля. Еще недавно каждое движение требовало отдельного внутреннего приказа: взять, удержать, повернуть, отпустить. Теперь рука чаще действовала сама. Иногда уставала, иногда пальцы начинали будто запаздывать, и тогда Оксана откладывала клавиатуру, сжимала и разжимала кисть, массировала большой палец, терпеливо возвращая телу его привычные обязанности.
Но это уже не было поражением. Это была работа.
Иногда она писала от руки. Не потому, что так удобнее — удобнее было печатать. Просто ей хотелось снова видеть на бумаге собственный почерк. Он менялся. Уже не был прежним, быстрым, уверенным, с резкими связками букв. Но перестал быть беспомощным. Строки получались неровные, крупнее обычного, зато живые. Оксана смотрела на них и думала, что человек возвращается к себе не только большими решениями, но и такими вот маленькими линиями на листе.
В середине месяца ей позвонили с незнакомого номера. Она как раз перечитывала раздел об оценке боли у пациентов, которым трудно говорить. Телефон дрогнул рядом с чашкой, на экране возникло имя, которого в ее списке не было.
— Оксана Андреевна? — спросила женщина.
Голос был низкий, сдержанный. В нем слышалось что-то знакомое, хотя Оксана не сразу поняла что.
— Да.
— Меня зовут Дарина Мироновна. Мы виделись очень давно, но не разговаривали. Я дочь Мирона Степановича.
Теперь Оксана вспомнила: женщина в дорогом пальто у дверей палаты, красные от бессонной тревоги глаза, собранное лицо человека, который держится только потому, что рухнуть нельзя.
— Здравствуйте, Дарина Мироновна.
— Я хотела бы встретиться с вами. Не по делам фонда. Просто лично. Есть вещи, которые мне нужно сказать, и мне кажется неправильным делать это по телефону.
Оксана помолчала. В просьбе не было давления, только ровная, тщательно удержанная прямота.
— Хорошо. Где вам удобно?
Они договорились о кафе в старом районе, тихом, почти спрятанном от шумных улиц. Когда разговор закончился, Оксана еще несколько секунд держала телефон в руке. Она не знала, чего ждать от этой встречи. Благодарности? Проверки? Вежливого интереса к человеку, который стал важен для ее отца?
Все эти варианты были возможны. И ни один не казался главным.
Она закрыла документ, допила остывший чай и вдруг поняла, что волнуется. Не сильно, не болезненно — иначе, осторожно. Так волнуются перед разговором, в котором речь, вероятно, пойдет не о работе, а о чем-то более хрупком…
