Первые серьезные неприятности начались не в областной больнице, где как раз появились результаты. Там все двигалось лучше, чем Оксана ожидала. Закупили новые мониторы, организовали обучение персонала, переписали протоколы так, чтобы ими действительно пользовались, а не хранили в папке для проверок. Марко Борисович после последнего совещания пожал ей руку двумя ладонями. У него это, как она уже поняла, означало высшую степень доверия.
Проблема обнаружилась внутри фонда.
Заместитель директора по административной части, Игорь Леонтьевич Пташенко, работал там почти с основания. Мужчина средних лет, безупречный костюм, дорогие запонки, тихий голос и удивительный талант создавать вокруг себя атмосферу занятости. Он говорил «конечно», «разумеется», «мы все понимаем», улыбался при встрече и никогда прямо не возражал.
За спиной, как Оксана узнала случайно, называл ее временной протеже.
Само по себе это было неприятно, но не смертельно. Она привыкла: в любой системе появляются люди, которым проще обесценить чужую работу, чем показать свою. Гораздо хуже было другое.
Несколько закупок по медицинским направлениям прошли без ее согласования. Через Пташенко. На первый взгляд — обычные документы, обычные поставщики, обычные суммы. Но Оксана слишком долго работала с цифрами в больницах, чтобы не почувствовать неправильный ритм.
Она взяла документы домой и неделю проводила вечера за таблицами. Сравнивала цены, проверяла открытые предложения, смотрела объемы, сроки, повторяющиеся компании. Это не выглядело как грубое воровство. Все было тоньше. Реальные поставки — да. Реальные товары — да. Но цены выше рынка на двадцать, иногда на тридцать процентов. И поставщики слишком часто оказывались связаны между собой.
Правая рука к тому времени слушалась лучше, но при долгой работе быстро уставала. Оксана делала перерывы, разминала пальцы, возвращалась к таблицам. Чем дальше, тем яснее становилась картина.
Два дня она думала, идти ли к Кравцу.
Если идти — значит начать конфликт внутри организации, куда ее только недавно приняли. Значит нажить врага, возможно, не одного. Если не идти — значит сделать вид, что не заметила. А этого она не умела.
Вечером она позвонила Остапу Юрьевичу и попросила встречу с Мироном Степановичем. Без протокола. По возможности в тот же день.
Кравец принял ее после шести, когда особняк почти опустел. В кабинете уже горела настольная лампа, за окнами темнел двор.
Оксана положила перед ним папку.
— Что это? — спросил он.
— Закупки по медицинским программам за полтора года. Не все. Только те, где я вижу устойчивую проблему.
Он открыл папку и долго листал. Не задавал вопросов, пока не дошел до сводной таблицы.
— Сколько?
— Около восьми миллионов переплаты. Деньги не исчезли полностью. Оборудование закупали. Но по ценам выше рыночных, у конкретных поставщиков. Связь с Пташенко я юридически доказать не могу. Но совпадений слишком много.
Кравец закрыл папку и некоторое время смотрел в окно.
— Вы понимаете, что после этого ваша жизнь в фонде станет сложнее?
— Понимаю.
— Игорь Леонтьевич здесь давно. У него связи, привычки, люди.
— Я не сомневаюсь.
— Вы боитесь конфликта?
Оксана подумала. Ей не хотелось выглядеть храбрее, чем она была.
— Боюсь, — сказала она. — Но молчать хуже.
Кравец посмотрел на нее тем самым взглядом, в котором было не удивление, а удовлетворение точным ответом.
— Хорошо. Я займусь этим сам. Пока без вашего участия. Это мой сотрудник и моя ответственность.
Подробностей она не узнала и не спрашивала. Через две недели Пташенко написал заявление об уходе. Должность временно закрыли, закупки перевели под двойной контроль, все новые медицинские расходы проходили через Оксану и финансовую службу одновременно. Без скандала. Без публичных обвинений. Тихо и жестко.
В последний день Пташенко она столкнулась с ним у лифта. Он держал коробку с вещами: папки, ежедневник, рамка с фотографией, дорогая ручка в футляре.
— Быстро работаете, Оксана Андреевна, — сказал он.
Улыбка была холодной. Но злобы в ней почти не было. Скорее признание поражения.
— Стараюсь не тянуть, — ответила она.
Двери лифта закрылись между ними.
В начале лета Оксана впервые за многие месяцы захотела музыки. Не фоновой, не включенной случайно на кухне, а настоящей — в зале, где люди сидят тихо, где слышно дыхание инструмента и паузы между нотами.
Она купила билет на фортепианный концерт. Сама. В обеденный перерыв. Еще недавно такая простая покупка показалась бы почти бессмысленной на фоне всех потерь. Теперь она стала маленьким возвращением к себе.
Зал был заполнен не полностью. Будний вечер, теплый воздух, запах дерева, духов и летней пыли. Оксана сидела в третьем ряду, держала программку правой рукой. Держала почти без усилия. И слушала музыку, в которой человек будто медленно выбирался из темного места к свету. Не быстро, не прямо, не без боли. Но выбирался.
В антракте ее окликнули:
— Оксана Андреевна?
Она обернулась.
Перед ней стояла Лидия Петровна. В нарядном жакете, с программкой в руке, совершенно не похожая на ту громкую, энергичную женщину, которая когда-то командовала в ее квартире: «Еще раз, пятку не бросаем».
— Господи, — сказала Лидия Петровна и посмотрела на нее от обуви до лица. — Вы без трости.
Оксана машинально опустила взгляд. Трость лежала в сумке. Она не достала ее на входе. Просто забыла.
— Похоже, да.
Лидия Петровна крепко обняла ее — по-матерински, без предупреждения, так, будто имела на это право. Оксана не отстранилась.
— Умница, — тихо сказала реабилитолог. — Я знала, что вы дойдете.
Они постояли в фойе, выпили воды, поговорили минут десять. Не о лечении. Не о диагнозах. О концерте, о лете, о том, что Лидия Петровна собиралась навестить внучку в другом городе.
— Вы счастливы? — вдруг спросила она.
Так спрашивают только люди, которым не нужен удобный ответ.
Оксана задумалась.
— Я работаю. Мне интересно. Я хожу без трости. Пока это лучшее, что у меня было за долгое время.
— Это уже немало.
В метро по дороге домой Оксана смотрела на свое отражение в темном стекле. Женщина тридцати четырех лет. Немного усталое лицо. Едва заметная неровность в правом уголке рта, почти ушедшая. Взгляд спокойнее, чем раньше.
Последние месяцы, от того утра с неподвижной рукой до этого вечера с музыкой в ушах, были самыми тяжелыми в ее жизни. И одновременно — самыми настоящими.
Раньше она жила будто в комнате с легким дымом. Не задыхалась, нет. Можно было дышать, работать, улыбаться, строить планы. Но грудная клетка все время оставалась чуть сжатой. Сейчас воздух был резче, холоднее, иногда больнее. Зато он был чистым.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Кравца:
«Северный областной город просит распространить вашу кардиологическую программу еще на три районные больницы. Нечай написал мне сам. Поздравляю».
Оксана смотрела на экран. Потом набрала:
«Значит, это работает».
Ответ пришел почти сразу:
«Да. Это работает. Спокойной ночи, Оксана Андреевна».
Поезд нес ее сквозь тоннель. В черном стекле отражалось лицо женщины, которая потеряла очень многое, но почему-то впервые за долгие годы не чувствовала себя потерянной…
