На столе был куриный бульон с зеленью и травами. Роман Данилович снова сам налил мне первую тарелку. Оксана Васильевна хлопотала рядом, Богдан рассказывал о проблемном объекте, где поставщики опять подвели со сроками. Я ела медленнее, чем обычно. Во мне уже жила настороженность, тонкая, почти стыдная, но я не хотела признавать ее всерьез. Подозревать людей, которые называют тебя родной, казалось чем-то грязным и неправильным.
И опять через несколько ложек тело начало выключаться.
Сначала в ушах появилось глухое жужжание. Потом по краям зрения потемнело. Я успела положить ложку на салфетку, потому что испугалась, что выроню ее в тарелку. Руки ослабли, спина сама откинулась назад. Сквозь накатывающую слабость я услышала голос Оксаны Васильевны:
— Опять бедная Яриночка переутомилась…
Почти сразу рядом прозвучал Богдан:
— Я отведу ее.
Дальше не было ничего.
Не сна, не полудремы, не обрывков чужих голосов. Просто плотная пустота без времени.
Очнулась я уже ближе к вечеру. На этот раз тревога проснулась раньше, чем сознание окончательно вернулось. Я лежала на том же диване. В комнате пахло лавандовым мешочком, деревянной мебелью и немного влажным пледом. За дверью приглушенно разговаривали. Я провела языком по губам и поняла, что помада почти исчезла.
Утром я красила губы стойкой матовой помадой. Она выдерживала кофе, воду, разговоры, еду и обычно снималась только специальным средством. Теперь цвет был размазан по коже, а под подбородком тянулся неровный красноватый след, будто кто-то торопливо вытирал мне рот.
Когда Богдан вошел, я сразу спросила:
— Почему у меня губы размазаны?
Он не сразу поднял глаза.
— Наверное, о подушку стерла.
Так просто. Так уверенно. Так буднично, будто другого объяснения и быть не могло. На мгновение мне снова стало неловко за собственную подозрительность. Но внутри уже осталась заноза. Она цеплялась за кривые пуговицы, за провалы в памяти, за странный привкус в супе, за спокойствие всех вокруг после моих «приступов».
К следующему визиту я решила подготовиться.
Говорить Богдану прямо я не стала. Я слишком хорошо представляла, как он отреагирует: сначала удивится, потом раздраженно усмехнется, потом скажет, что я себя накручиваю из-за работы. Поэтому я выбрала маленький, почти унизительный эксперимент.
Перед выходом сверила часы на телефоне и на запястье до секунд. Потом поставила водостойким маркером крошечную точку с внутренней стороны запястья и закрыла ее ремешком. Сфотографировала себя в зеркале: воротник, пуговицы, рукава, то, как лежит ткань на груди. Отдельно сняла губы. В тот момент я чувствовала себя нелепо, почти безумно, но остановиться уже не могла.
В доме родителей Богдана всё пошло по привычному кругу. На столе был суп с ребрышками и корнеплодами. Роман Данилович улыбнулся, взял половник и снова сам наполнил мою тарелку. Я съела несколько ложек и почти сразу почувствовала ту самую горчинку. Едва заметную, спрятанную под мясом, специями и горячим жиром. Но теперь я ждала ее. Это был не вкус трав. Скорее сухая лекарственная нота, которую пытались утопить в бульоне.
Я ничего не сказала.
Слабость действительно начала подступать, но на этот раз я решила сыграть на опережение и сделать вид, что мне стало хуже быстрее. Опустила голову, прикрыла глаза, позволила телу обмякнуть. Это оказалось страшно трудно: я одновременно боролась с настоящей дурнотой и пыталась не выдать, что всё еще слышу, понимаю, чувствую.
Сквозь полуопущенные ресницы я увидела, как Богдан поднялся. Он подхватил меня на руки и понес в гостевую. Лицо у него было сосредоточенное, но не испуганное. Совсем не такое, каким бывает лицо человека, которому страшно за любимую женщину. Он уложил меня на диван, поправил плед, постоял рядом несколько секунд, а потом достал телефон.
Я услышала короткий щелчок камеры.
Потом второй.
Потом еще один.
Внутри всё сжалось так резко, что я едва не сбилась с дыхания. Мой муж фотографировал меня, лежащую якобы без сознания. Он не звал врача. Не мерил давление. Не проверял пульс. Не наклонялся спросить, слышу ли я его. Он просто снимал.
Когда дверь закрылась, я открыла глаза. Подняться сразу не получилось: ноги были ватными, голова плыла, комната будто медленно качалась вокруг меня. Я посмотрела на часы. Они отставали на двадцать шесть минут, хотя утром шли точно. Точка под ремешком осталась, но размазалась, словно кто-то крепко держал меня за запястье и тер кожу возле часов. Блузка снова была застегнута неровно.
Позже, проверив память телефона, который всё это время лежал у меня в кармане, я нашла три новых снимка. На них я лежала на диване с закрытыми глазами — бледная, неподвижная, почти безжизненная.
В тот день я перестала искать невинные объяснения.
Каждый раз, когда меня «вырубало» у родителей Богдана, кто-то подходил ко мне, трогал мои вещи, мою одежду, мои руки. Но хуже всего была не сама уверенность, что меня касались. Хуже была неизвестность. Я не понимала, где заканчивались эти прикосновения. Не знала, что происходило в те часы, когда я отсутствовала из собственной жизни.
Той ночью я лежала рядом с Богданом и слушала его ровное дыхание. Раньше этот звук меня успокаивал. Теперь каждое его движение заставляло тело холодеть. Он повернулся во сне, машинально натянул на меня одеяло, и я едва удержалась, чтобы не отодвинуться. Когда в голове появляется подозрение, даже привычная нежность начинает казаться частью ловушки.
Я снова и снова вспоминала его телефон над диваном. Спрашивала себя: станет ли любящий человек фотографировать жену, когда она беспомощна? Зачем ему эти снимки? Для кого? Для отчета? Для угрозы? Для доказательства того, что со мной можно делать всё, пока я не могу сопротивляться?
После этого я начала замечать детали, которые раньше пропускала.
Сон накрывал меня только после того, что подавали лично мне. Суп, который наливал Роман Данилович. Настойка, которую ставили передо мной отдельно. Если я ела хлеб, салат, мясо с общей тарелки, овощи — ничего не происходило. Но стоило попробовать блюдо, предложенное с особой заботой, всё повторялось.
Оксана Васильевна после моих пробуждений держалась странно. Она суетилась, приносила чай, спрашивала, не болит ли голова, поправляла плед, но почти не смотрела мне прямо в глаза. Однажды я услышала, как в коридоре она тихо спросила Богдана:
— В этот раз всё прошло тихо?
