Значит, всё началось не со мной. Значит, эта комната, эти супы, эти документы, эти записи существовали давно. Я вышла из управления под сильный дождь и долго стояла под козырьком, не в силах сделать шаг. Только тогда я поняла: передо мной была не одна испорченная семья. Это была целая яма, прикрытая приличным фасадом.
После этой новости я почти перестала спать. Это была не обычная бессонница, когда лежишь и считаешь часы. Стоило закрыть глаза, я слышала щелчок замка. Видела руку у воротника. Слышала шепот за дверью. Иногда просыпалась в четыре утра от собственного дыхания, будто долго бежала. Руки дрожали так сильно, что я не могла взять стакан воды.
Мама варила успокаивающие травы, ставила рядом теплое молоко, уговаривала обратиться к врачу. Отец молчал, но я видела, как он изменился. Он почти не выходил, отвечал соседям коротко и резко. Однажды я услышала, как он сказал маме на кухне:
— Если бы у нее не было такого характера, она бы уже сломалась.
Я спряталась в ванной и плакала там, закрыв рот ладонью. Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя разорванной. Просто иногда человеку приходится стоять, потому что падать еще страшнее.
Через несколько дней стало известно, что против Романа Даниловича и еще двоих возбуждено дело о принуждении к передаче земельных участков, незаконной съемке и связанных преступлениях. Местные издания писали о нем почти каждый день. Человек, которого раньше приглашали на совещания и сажали в первый ряд, теперь фигурировал рядом со словами «под следствием».
Богдана пока не арестовали. Ему запретили покидать город без разрешения, обязали являться на допросы и сотрудничать. Я перестала спрашивать о нем. После видео, где Денис говорил о деньгах, любые объяснения казались бессмысленными. Каждая фраза Богдана звучала бы не как попытка спасти меня, а как попытка спасти себя.
В тот вечер мне снова пришло письмо с неизвестного адреса. В нем была одна строка:
«Сегодня в восемь. Кафе у воды. Приходите одна, если хотите узнать, кто отправил видео».
Я перечитала сообщение несколько раз. Ловушка? Шантаж? Попытка выманить? Или тот самый человек, который помог мне с камерой?
Я позвонила Максиму Артёмовичу. Он выслушал и сказал:
— Вам нельзя идти одной.
— Но мне нужно знать, кто это.
— Вы войдете. Мы будем рядом.
В восемь вечера я сидела за столиком у окна. За стеклом темнела вода, ветер гнал мелкие волны, фонари отражались длинными дрожащими полосами. В кафе было почти пусто. Я держала чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь.
В восемь десять напротив меня села Оксана Васильевна.
Я не сразу смогла заговорить. Она выглядела постаревшей на много лет. Лицо осунулось, волосы были собраны в низкий хвост, на руках проступали тонкие вены. Она не смотрела на меня.
— Это вы? — спросила я наконец.
— Я отправила видео.
Чашка в моих пальцах чуть звякнула о блюдце.
— Когда вы начали за ними следить?
Она долго молчала.
— После первого раза, когда ты уснула.
У меня перехватило дыхание.
— Вы знали?
Слезы покатились по ее лицу.
— Сначала нет. Я просто увидела, что Роман и Богдан ведут себя странно. Шепчутся, закрывают двери, прячут телефоны. Потом случайно нашла запись на компьютере Романа.
Она закрыла лицо руками.
— Меня тогда всю ночь выворачивало.
Я смотрела на нее и не могла понять, что чувствую. Злость, жалость, отвращение, усталость — всё смешалось.
— Вы увидели и промолчали?
— Мне было страшно.
— А мне, по-вашему, нет?
Мой голос сорвался. Несколько посетителей обернулись, но я уже не могла говорить тише.
— Вы знали, что со мной что-то делают. Знали, что меня усыпляют. И продолжали готовить эти обеды.
Оксана Васильевна плакала, опустив голову.
— Это мой муж. Мой сын. Я не знала, как жить с этим.
— А я не знала, проснусь ли в следующий раз.
Она вздрогнула, как от удара.
Долгое время мы молчали. За окном по стеклу стекали капли дождя. Потом Оксана Васильевна достала из сумки флешку и положила на стол.
— Здесь всё, что я смогла скопировать. Не всё. Но многое.
Я смотрела на маленький кусок пластика, будто на ядовитое насекомое.
— Сколько там женщин?
Она закрыла глаза.
— Не знаю точно. Больше, чем сейчас известно следствию.
Меня затошнило.
— Роман делал это давно, — сказала она дрожащим голосом. — Сначала ради документов. Ради участков. Потом… потом это стало чем-то, что он уже не контролировал. Или не хотел контролировать.
Я отодвинулась.
— Как можно годами жить рядом с человеком и не остановить его?
Она подняла на меня глаза. В них не было оправдания. Только страшная, запоздалая вина.
— Я трусиха.
Я ничего не ответила. Потому что это было правдой, но произносить ее вслух уже не имело смысла.
Перед уходом она вдруг схватила меня за руку.
— Ярина, я прошу тебя только об одном. Если Богдана посадят, не встречайся с ним больше.
Я растерялась.
— Что?
— Он виноват. Я знаю. Но я также знаю, что он тебя любил. И именно поэтому может пытаться удержать тебя жалостью.
Я тихо усмехнулась.
— Любящий человек не закрывает любимую женщину в комнате с чужими мужчинами.
Оксана Васильевна опустила голову.
— Однажды он всю ночь ругался с отцом из-за тебя. Хотел остановить.
— Но не остановил.
Она не нашла, что ответить.
Когда я вышла из кафе, она окликнула меня сзади:
— Ярина.
Я обернулась.
Она стояла у двери, маленькая, сгорбленная, почти чужая.
— Не прощай его, — сказала она сквозь слезы. — Я даже себя простить не могу.
После этой встречи я почти полчаса сидела в машине, не заводя двигатель. Дождь стекал по стеклу, дворники были выключены, улица расплывалась. Я столько дней ненавидела Оксану Васильевну как соучастницу, и она ею была. Но в тот вечер я увидела еще и стареющую женщину, раздавленную мужем, сыном и собственной трусостью. Это не оправдывало ее. Просто делало боль сложнее.
Дома отец ждал меня в гостиной. На столе стоял остывший чай. Он посмотрел на флешку, которую я положила перед ним.
— От нее?..
