Больница занимала старое здание с длинными коридорами и стенами неопределённого цвета. Когда-то их красили зелёным, но краска вытерлась, потрескалась и местами сошла до штукатурки. Под потолком горели голые лампы. Пахло хлоркой, лекарствами и той особой больничной сыростью, которую я узнал сразу, хотя много лет не бывал в таких местах.
Марина лежала у окна на четвёртом этаже. Она ещё была жива, но не приходила в сознание. Рядом мерно пищал аппарат, прозрачная трубка капельницы тянулась к руке. Левая половина лица потемнела от огромного синяка, губа была разбита, веки распухли. На запястьях виднелись одинаковые следы с обеих сторон. Я увидел их и понял раньше, чем врач успел закончить объяснение: её удерживали.
Молодой рыжеватый доктор носил мятый халат и говорил тихо, словно боялся, что громкий голос причинит дополнительный вред. Он перечислял внутреннее кровотечение, повреждение печени, сломанные рёбра. Потом отвёл глаза и добавил ещё несколько слов, которые сначала не складывались для меня в понятное целое. Я попросил повторить. Он повторил, глядя в окно.
Я вышел в коридор и сел на деревянную скамью. Напротив висел старый плакат о болезни лёгких: схематичный рисунок, красные стрелки, мелкие строки. Минут десять я смотрел на него, не прочитав ни слова. Смотреть куда-то было необходимо, иначе пришлось бы смотреть внутрь себя.
Когда я вернулся, спросил, где нашли Марину. Врач ответил, что ночью кто-то вызвал скорую к обочине возле нефтебазы, в нескольких километрах от нашего дома. Проезжавший водитель не оставил ни имени, ни телефона. В карте стояла запись: предполагаемое алкогольное опьянение, травмы после падения.
Я уточнил, на чём основано предположение. Доктор сказал, что при поступлении чувствовался запах. Марина почти не пила. За годы нашей жизни я видел её с бокалом лишь по редким праздникам. Я молчал, пока врач не отвёл взгляд.
Она умерла в воскресенье утром, так и не очнувшись. Я держал её ладонь, когда ритм аппарата изменился и в палату вошла медсестра. Рука оставалась тёплой ещё долго. Она остывала настолько медленно, что невозможно было определить минуту, когда Марина окончательно перестала быть рядом.
Дальше начались морг, подписи, справки, закрытый гроб и люди, говорившие правильные слова. Я отвечал, когда спрашивали, передавал бумаги из одного окна в другое, стоял на кладбище рядом с Оксаной из магазина, Лидией Фёдоровной, Семёнычем и несколькими соседями. Всё происходило как через толстую вату. В сознании отчётливо звучал только один вопрос: кто это сделал — и сколько дверей придётся открыть, прежде чем кто-нибудь согласится назвать случившееся преступлением…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже рекламы👇👇👇
