Молодые полицейские перешли черту с женой военного, не подозревая, кто вскоре вернётся домой

Марина не была идеальной. После её смерти память словно сама старалась сгладить все шероховатости её характера. Мне это казалось неправдой. Я помнил её живой, а живой человек всегда сложнее безупречного портрета.

Она могла сердиться из-за пустяка и весь вечер отвечать односложно. Иногда молчала именно тогда, когда стоило сказать прямо, а в другой день произносила лишнее и потом сама переживала. Покупая что-нибудь для дома, она не всегда умела правильно рассчитать расходы и легко убеждала себя, что красивая чашка или новое покрывало нам необходимы. Увидев паука, звала меня из соседней комнаты, а потом смеялась, наблюдая, как я выношу его на улицу. Если ссора затягивалась, Марина не любила длинных извинений. Она просто приходила, садилась рядом и молча прижималась ко мне плечом. Это означало, что всё прошло.

Именно такую жизнь у нас отняли — не героическую и не выдающуюся. Женщина закрыла магазин, надела синий пуховик и пошла домой, где на плите стоял суп, а на столе ждала книга. Она не участвовала в чужих конфликтах, не владела опасной тайной и не бросала вызов людям в форме. Её выбрали потому, что она оказалась рядом, а те двое привыкли считать себя безнаказанными.

В этом было самое невыносимое. Если уничтожают человека за важное дело, разум хотя бы находит причинную связь, пусть чудовищную. Здесь причины не существовало. На месте Марины мог оказаться любой, кто в пятницу вечером шёл по той же улице. Любая продавщица, медсестра, студентка, чья-то мать или жена. Обычность жертвы показывала масштаб опасности точнее любых громких слов.

Несправедливость сама по себе не была для меня новостью. На войне я видел её достаточно. Одни погибали из-за чужой ошибки, другие возвращались целыми после поступков, за которые должно быть стыдно. Но там несправедливость хотя бы не притворялась законом. Здесь она сидела на каждом этаже: в патрульной машине, кабинете следователя, медицинской записи, молчании коллег. У неё были печать, форма и уверенная усмешка одним краем рта.