Михаил пятнадцать лет считал, что жена ушла к другому, пока случайно не встретил её в ресторане

Рестораном уже владел бывший официант. Шульга отдал его почти даром и уехал из Лозовецка. Тётю Варю я ещё до этого устроил в нашу заводскую столовую.

Мы сели в углу у окна — там, где я впервые увидел Ирину. Через два столика было моё тогдашнее место. Я сидел на нём оцепеневший и не мог даже нагнуться за выпавшим меню.

Гриша принялся было разрезать маме котлету, как привык делать всегда. Она засмеялась и забрала нож.

— Я сама.

Медленно, не слишком ловко, она разрезала котлету. Без помощи.

Потом двумя пальцами отвела волосы от виска за ухо — медленно, будто гладит котёнка. Я мог бы все эти годы смотреть на это каждый день. Теперь я думал только о том, что больше не пропущу ни одного такого движения.

Поздней ночью мы сидели с Ириной возле печки. На старом диване спал Гриша. Из бумажника я вынул пожелтевший листок, сложенный вчетверо и протёртый на сгибах. «Я ухожу к другому. Прости, не ищи». Её записка.

Все годы я носил её при себе. Возможно, чтобы помнить. Чтобы было чем поддерживать ненависть. Ирина увидела листок и закрыла глаза.

Я открыл печку. Огонь гудел. Протянул ей записку. Она посмотрела на свой почерк пятнадцатилетней давности и бросила бумагу в огонь. Та вспыхнула и за секунду обратилась в пепел.

Пятнадцать лет. Одна секунда.

— Не было другого, — сказала Ирина, не отрывая взгляда от огня. — Никогда. Ни на день.

— Знаю.

Перед отъездом Гриша взобрался на крышу дома Галины Ивановны. Отвинтил синий ветряк, осторожно спустил его вниз и поставил на крыльце.

— Оставлю вам на память, Галина Ивановна. А летом приеду, поставлю новый, настоящий. Мы с папой на заводе сделаем такой, что на всю улицу света хватит.

Она посмотрела сперва на мальчика, потом на меня.

— Ну вылитый вы. Только улыбка у него чаще бывает.

Летом мы поставили ей на крышу новый ветряк — заводской, белый, высотой три метра, с настоящим генератором. Лопасти рассчитывал Гриша, мне осталось лишь проверить. Угол атаки он выбрал верно с первой попытки.

Теперь электричество есть во всём доме Галины Ивановны и в трёх соседних. Ночью с озера видны белые лопасти, медленно вращающиеся над крышей. В Лозовецке ветряк прозвали «Гришина мельница».

Прошло два года. Ирина держится. Как и обещал профессор, болезнь удалось остановить. Сама она не ходит, но может подняться с поддержкой и сделать несколько шагов. Руки слушаются.

Она снова работает с книгами: в районной библиотеке через дорогу от нас ведёт кружок. Гриша возит её туда, иногда — я. Библиотекарши души в ней не чают. Уверяют, что она помнит наизусть каждую книгу с их полок.

Сын учится в десятом, физико-математическом классе — лучшем в городе. С будущим определился твёрдо: будет поступать, учиться энергетике. Говорит, что его турбины будут лучше моих. Я не возражаю. Думаю, так и будет.

Через год после нашей встречи в ресторане, в шестьдесят два года, я оставил должность генерального директора. Сейчас мне шестьдесят три. Половину жизни я отдавал заводу всё, потому что возвращаться было не к кому. Теперь дома ждут.

На заводе я бываю два дня в неделю, работаю консультантом. В остальное время — дома. Готовлю, хотя получается плохо; Ирина всё равно хвалит. Чиню ветряки, по вечерам читаю жене, когда у неё устают глаза. И улыбаюсь.

Секретарша помнила свою прежнюю открытку — «Михаилу Павловичу, который никогда не улыбается». На последний день рождения подарила другую: «Михаилу Павловичу, которого больше никто не узнаёт».

Каждый год в середине октября, в день похорон Виктора Алексеевича, я один отправляюсь рейсовым автобусом в Лозовецк. Иду к нему на кладбище. Стою возле могилы. А потом намеренно пропускаю последний автобус.

В 21:10 смотрю с остановки, как он уезжает без меня, и под дождём иду пешком в «Лозовецкий двор». Занимаю угловой столик у окна, заказываю чай. Сижу час-другой. Новый хозяин знает: подходить с разговорами не надо. Он лишь ставит передо мной ещё одну чашку.

Через два столика никто не сидит. Мне и не нужно, чтобы там кто-нибудь был. Я прихожу, чтобы помнить тот вечер: у могилы человека, которого любил, я задержался настолько, что не успел на автобус. Успей я тогда — так и не узнал бы о сыне. И о том, что жена пятнадцать лет любила меня и предпочла мою ненависть.

За чаем я думаю о людях, которые, как я, годами держатся за обиду и называют её гордостью. О том, как легко ни разу не попытаться узнать причину: почему ушла женщина, которая пела на твоей кухне, отчего замолчал друг, почему брат не появился на похоронах. Я тоже не спрашивал. Ненавидеть было легче: для этого от меня ничего не требовалось. А правда могла оказаться страшнее ненависти — в ней могла обнаружиться моя собственная вина.