Зверь двинулся. Зверь идёт. Грохнуло так, что зазвенело стекло и с потолка снова посыпалась известка.
Паша качнулся. Постоял мгновение, удивлённо глядя на участкового, будто хотел ещё что-то объяснить и не успевал, будто не верил, что всё вот так глупо кончается. После восьми лет, после леса, после этой ночи.
Потом тяжело осел на пол, медленно придерживаясь рукой за край стола, всё так же стараясь не задеть лавку, не упасть на ребёнка. Оксана закричала и упала на колени рядом с ним. Дальше всё смешалось.
Софийка проснулась от выстрела и заплакала, слабо, тоненько, и этот плач, плач живого, спасённого ребёнка, был единственным звуком, который Сергей потом помнил из этого утра до конца своих дней. Он стоял посреди избы с опущенным теперь стволом и смотрел, как Оксана зажимает рану на груди чужого мужика своими ладонями, как она кричит ему, Сергею, что-то, чего он не может разобрать, как губы её шевелятся, а до него не доходят.
— За брата сел! Восемь лет за брата отсидел, чтобы племянников не клеймили. Хирург он, понимаешь, хирург областной, он мою девочку всю ночь спасал, а ты… Серёжа, что ты наделал? Что ты наделал?
Слова доходили до него медленно, по одному, и каждое падало внутрь, как камень в колодец, и где-то на дне отзывалось глухим гулом, от которого холодело всё нутро. Паша был ещё в сознании. Он повернул голову, нашёл глазами Оксану, и губы его шевельнулись.
— Жар спадёт к полудню, — выговорил он с трудом. — Воды не давай ещё сутки. Швы на десятый день снять, не раньше. Иголку прокипяти. Запомнила?
— Запомнила, запомнила. Молчи, молчи, сейчас, я сейчас. Серёжа, Серёжа, в район звони. Рацию, врачей. Скорее, ну!
Сергей будто очнулся от удара. Кинулся к машине, рванул дверцу, схватил рацию. Охрипшим, не своим голосом затребовал санитарную машину:
— Врачей и всё, что есть. По тревоге, немедленно. Человек ранен, истекает кровью.
Голос у него срывался и пропадал. На том конце переспрашивали, не понимали. Он орал в ответ одно и то же, и руки у него были чужие.
К полудню сквозь поредевшую к утру метель с того конца по расчищенной грейдером дороге пробилась санитарная машина с фельдшером и молодым хирургом.
Выехали, как только Сергей поднял на ноги всех, кого мог. Фельдшер сразу занялся Пашей, а молодой хирург быстро осмотрел Софийку: послушал дыхание, осторожно прощупал живот вокруг свежего шва, посветил фонариком, отогнул повязку, и лицо его сделалось всё растеряннее.
— Кто это делал? — выпрямился он наконец. — Тут, в избе, в этих условиях? Это не фельдшер. Фельдшер так не сошьёт и так не вычистит.
— Это рука. Школа. Где он? Кто это делал?
Оксана молча показала на пол у печи.
Хирург присел над Пашей рядом с фельдшером, заглянул под наспех зажатую Оксаной повязку, осмотрел, и лицо его сделалось совсем другим.
— Перфоративный аппендицит у девочки, запущенный. Перитонит уже начинался, — говорил он, ни на кого не глядя. — Ещё час-полтора — не довезли бы, и здесь не спасли бы, а он спас. В глухой деревне, при лампе, кухонным ножом. Я такое только в учебнике видел.
Он поднял голову.
— Кто стрелял?
В избе стало очень тихо. Только Софийка тихонько всхлипывала на лавке, а мать сидела рядом; тикали ходики на стене. Сергей стоял у двери и не отвечал.
Молодой хирург посмотрел на форму Сергея, на расстёгнутую кобуру, на лицо и не стал переспрашивать. Отвернулся. Пашу погрузили в санитарную машину уже без сознания.
Хирург сел рядом, поднял капельницу повыше. Что-то быстро, отрывисто говорил фельдшеру. Сергей стоял у машины, держась обеими руками за открытую дверцу, и не мог разжать пальцы.
— Довезёте? — спросил он.
Голос был не его. Хирург глянул на него снизу вверх, на погоны, на кобуру и не ответил.
Молча захлопнул дверцу перед его лицом. Пашу не довезли. Не приходя в сознание, он умер в дороге, на сороковом километре той самой заметённой трассы, по которой ночью невозможно было свезти Софийку, — тихо, как и жил все последние восемь лет…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
