Мать оставила кукурузные стебли зимовать у дороги, но сын привёз рабочих с косилкой

Лариса хотела ответить, но слов не нашла.

К обеду ночные события обсуждали во всём посёлке. В магазине Оксана Дмитриевна, пришедшая за хлебом, говорила во весь голос посреди зала:

— Пять часов звонила! В такой буран. Я сменю её, а она опять шкворень забирает — звон, говорит, одинаковый нужен. Мой Никитка по её кукурузе дошёл, потом сын с внучкой. Кто у нас бурьяном это называл? Я первая и называла. Вот и говорю теперь: дура была!

Женщины слушали молча. Ольга за прилавком улыбалась, отвешивая Оксане сахар.

Вечером позвонила Наталья. Денис включил громкую связь, но сначала слышался только плач. Наконец невестка смогла заговорить:

— Лариса Андреевна… Мама, спасибо. За май и за сейчас. За оба раза. Простите меня, тогда, в мае… Я завтра приеду. С Романом Леонидовичем договорилась, он водителя за мной в город отправит.

Лариса держала телефон двумя руками. За двенадцать лет Наталья впервые назвала её мамой.

В воскресенье невестка приехала и ещё на крыльце крепко обняла её. Долго они стояли, ничего не говоря, а Настя бегала вокруг, показывая матери, где ночью пробирался папа и где росла кукуруза.

Дом продавать больше не предлагали. За ужином Денис, глядя в свою тарелку, сказал:

— Мам, живи тут сколько хочешь. Мы чаще будем приезжать. Я каждые выходные буду приезжать. Если трудно станет, сама скажешь нам. Когда захочешь.

— Хорошо, сынок.

— А Настеньку возьмёшь летом? На всё лето?

Лариса посмотрела на Наталью. Та кивнула.

— Возьму.

Уехали они в понедельник, на автобусе. Машину Денис оставил у матери: ею должен был заняться Илья. Перед дорогой сын задержался у калитки, долго трогал холодный рельс.

— Мам, можно я потом его заберу? Когда-нибудь. Не в металлолом, ты не думай. На даче повешу. Или тут пусть будет, если мы здесь…

— Тут оставь. Здесь он нужнее.

Весна пришла рано. В начале мая Роман Леонидович выполнил обещание: сам вспахал придорожную полосу и прошёл по ней сеялкой. Ряды получились ровные, по отцовскому чертежу: два вместе, десять шагов промежутка, следующие два. Вдоль своего поля, между трассой и лесополосой, он посеял две полосы подсолнуха.

Из посёлка приходили посмотреть. Пришла и глава местной администрации Елена Валерьевна. Постояла, вынула ручку из-за уха и на этот раз действительно сделала запись в блокноте. Потом сказала Ларисе, что на ближайшем сходе предложит всем, чьи огороды примыкают к полю, сажать вдоль крайней межи хотя бы по ряду подсолнуха.

Оксана Дмитриевна объявила, что начнёт первой. И посадила у своего забора два ряда.

На праздники в мае приехали Денис, Наталья и Настя. Сын привёз из города новую сажалку, однако Лариса отложила её и вручила ему дедову, деревянную, сделанную из лопатного черенка.

Один ряд, ближний к дому и калитке, Денис с дочерью прошли вручную. Он втыкал сажалку, раскачивал её, а Настя с серьёзным видом опускала в лунку три зерна и прихлопывала землю ладошкой.

— Бабушка, почему именно три?

— У прадедушки так было заведено: одно птицам, одно ветру, одно нам.

— А Лёше? — спросила Настя.

Лариса замолчала. Внучка глядела снизу вверх ясными глазами. Зимой Денис рассказал ей о бабушкином маленьком брате — осторожно, без страшных подробностей. Сказал, что мальчик потерялся в метели и после этого прадедушка стал сажать кукурузу.

— А Лёше вся кукуруза, весь ряд, — сказала Лариса Андреевна.

Настя подумала и добавила в лунку четвёртое зерно.

— Тогда ещё одно. Чтобы наверняка.

В тот же день все поехали на кладбище. Впереди шла Лариса, за ней Денис с Натальей. Настя крепко держала бабушку за руку и не отпускала. Возле маленького памятника, рядом с могилами Андрея Романовича и Валентины Сергеевны, Лариса опустилась на колени. Впервые за шестьдесят лет она заговорила с братом вслух при других:

— Здравствуй, Алёшенька, это мы. Все дошли.

На памятник Настя положила тот самый рисунок: рельс, кукурузные полосы, девочка в розовой куртке. Денис придавил лист камешком, чтобы ветер его не унёс.

Вечером, когда остальные ушли в дом, Настя одна подошла к калитке. Приподнялась на цыпочки и двумя руками взяла тяжёлый шкворень со старой шерстяной тряпкой на рукояти. Ударила едва слышно.

Один раз.

— Ты зачем звонишь, Настенька? — спросила с крыльца Лариса Андреевна.

— Чтобы Лёша знал: мы дома.

Низкий гул долго не смолкал. Он стлался по земле вдоль свежих рядов, уходил в степь, к лесополосе и дальше — туда, где шестьдесят лет назад мальчик в серых варежках шёл к освещённому окну и не осилил последние двести шагов.