Соседи относились к нему по-разному. Одни жалели: безотцовщина, худой, молчаливый, растёт среди голода и чужих криков. Другие сторонились, хотя не могли объяснить почему. Иногда какая-нибудь сердобольная женщина пыталась погладить его по голове, но Назар чуть отклонялся, не резко, без грубости, и от этого жеста ласка обрывалась сама собой. Он не любил, когда к нему прикасались. Не потому, что боялся, а потому, что не признавал за людьми права нарушать его невидимую границу.
Отец в разговорах почти не появлялся. Мария иногда доставала старую фотографию, на которой мужчина в выцветшей форме смотрел в объектив устало и прямо. Назар рассматривал снимок без обычной детской тоски. Он не спрашивал, вернётся ли тот. Не просил рассказать, каким он был. Отсутствие отца не стало для него раной, которую нужно было бередить. Оно стало пустым местом, куда позже легло другое чувство: если в мире никто не обязан тебя защищать, значит, ты обязан построить защиту сам.
Коммунальная жизнь с её вечными ссорами, чужими кастрюлями, жалобами на нехватку денег и скрытыми обидами рано научила его главному: люди редко говорят настоящую причину своего гнева. Женщина ругается из-за соли, потому что боится голода. Мужчина кричит о чести, потому что вчера проиграл деньги. Старуха жалуется на шум, потому что ей страшно умереть незамеченной. Назар видел эти связи слишком рано, и потому чужие слова для него быстро перестали быть главным доказательством правды.
Так формировалась его внутренняя тишина. В ней не было ни детской мечтательности, ни обычной обиды на судьбу. Она была похожа на пустую комнату, где аккуратно раскладывают инструменты. Позднее многие пытались понять, откуда у Куклы взялась эта пугающая собранность. Ответ был в тех годах: в холодных кухнях, в портовом запахе сырости, в глазах матери, которая устала просить, и в старом дворе, где каждый день показывал, что жалость не спасает слабого, если рядом есть тот, кто уже решил взять своё.
Первый слух о Назаре пошёл по району, когда ему исполнилось семь. В один из дворов пришла приезжая шпана — четверо взрослых парней из другого города, слишком громких, слишком уверенных, слишком мало знавших о местных правилах. Они решили, что старых хозяев можно отодвинуть грубостью, и в короткой потасовке тяжело покалечили одного из людей Портового. Для улицы это было не просто дракой. Это было заявлением.
Назар стоял у ворот и смотрел. Он не вмешивался, не кричал, не бежал за взрослыми. Когда всё закончилось, он запомнил лица чужаков, их походку, разговор, запах дешёвого табака, даже треснувшую пряжку на ремне одного из них. Потом исчез. Никто не видел, как он следил за приезжими, как выяснил, где они остановились, кому платили за ночлег и куда выходило чёрное крыльцо. Наутро в городе говорили о пожаре в старом постоялом доме. Официально виновной назвали ветхую проводку, и в бумагах всё выглядело буднично. Но люди Портового знали: случайности иногда имеют детский рост и серые глаза.
С того дня Назар перестал быть для старших просто сыном уборщицы. Его имя начали произносить тише, с едва заметной паузой. Портовой взял мальчика под своё наблюдение, хотя даже он не мог представить, какой ценой обернётся это покровительство для всего воровского мира. Назар не получил ни должности, ни клички, ни права сидеть среди взрослых. Ему просто позволили находиться рядом. Для него этого было достаточно.
Школа проходила мимо него, как шум за закрытой дверью. Он появлялся на уроках редко, смотрел в окно и молчал, пока учительница не начинала раздражённо стучать указкой по столу. Настоящее образование Назар получал в подвалах, на чердаках, у портовых складов, в тёмных углах рынков. Он слушал разговоры спекулянтов, воров, грузчиков, женщин, продававших чужое добро из-под полы. Учился отличать пустую браваду от реальной власти, долг — от просьбы, страх — от уважения…
