Через неделю Марина решилась. Она подождала у дома, пока Павел выйдет один, и пошла ему навстречу. Ноги казались чужими, но голос, когда она произнесла его имя, прозвучал ровно:
— Павел Сердюк?
Он обернулся, чуть нахмурился:
— Да. Мы знакомы?
Марина смотрела в его глаза — глаза своего сына и своего мучителя одновременно. Всё, что она несла в себе двадцать пять лет, поднялось к горлу, но слёз не было. Она заговорила спокойно, почти сухо, как если бы читала на суде обвинительный документ. Рассказала о Колыме, о Сердюке, о доме младенца, о приказе нового начальника, о Магадане, о семнадцати годах лагеря, о письме воспитательницы, о своих поисках.
Сначала Павел слушал с недоумением. Потом в его лице появилась настороженность, за ней раздражение, затем открытая враждебность. Когда она закончила, он резко перебил:
— Женщина, вы кто такая? Вы понимаете, что говорите?
— Я ничего от тебя не прошу, — тихо ответила Марина. — Я хотела только, чтобы ты знал правду.
— Правду? — он коротко, зло рассмеялся. — Моя правда — это моя семья. Мой отец погиб на фронте, мать умерла от ран в госпитале. Меня вырастили дядя и тётя, они стали мне родителями. А вы приходите с какой-то лагерной грязью и хотите, чтобы я поверил? Вы сумасшедшая? Или мошенница? Денег хотите?
— Нет.
— Тогда уходите. И больше никогда не подходите ни ко мне, ни к моей жене, ни к ребёнку. Иначе я вызову милицию.
Он развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись. Марина осталась посреди улицы. Она не плакала. Внутри было пусто и странно спокойно. Она сделала то, ради чего жила после освобождения. Донесла своё свидетельство до того, кому оно предназначалось. Что он сделает с этим — уже было не в её власти…
