Он не бросился к ней. Не стал хватать, трясти, требовать объяснений. Пододвинул стул и сел напротив, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
— Соня, давай честно, — сказал он и сам удивился, насколько спокойно прозвучал его голос. — По расписанию ты сейчас должна быть в школе. Рассказывай, что происходит.
Она открыла рот, но вместо слов вырвался только тяжелый вздох.
— Не торопись, — тихо сказал Андрей. — Я сегодня устроил себе неожиданный выходной. И слышал все. Валентина Петровна дважды приходила ко мне, потому что боялась, что у нас беда. Я, дурак, не поверил. Но теперь я здесь. И никуда не уйду, пока мы не разберемся.
Соня молчала долго. Наверное, меньше минуты, но обоим показалось, что прошло гораздо больше.
Потом она заговорила. Голос был низкий, ровный, почти чужой — так звучит боль, которую слишком долго держали внутри.
Она не прогуливала школу полностью. Приходила утром, отмечалась на первых уроках, сидела, пока могла. А когда начинались дополнительные занятия, писала записку якобы от мамы, что плохо себя чувствует, и уходила в медпункт. Медсестра, уставшая от потока детей, ставила отметку и отпускала.
Так продолжалось уже давно. Побег стал расписанием.
— Сколько времени ты так живешь? — спросил Андрей. — Почему?
— Потому что я больше не могу туда заходить.
— Что именно ты не можешь выносить?
Соня подняла на него глаза. Красные, воспаленные, совсем не детские.
— Травлю, пап.
Она рассказала, как ходила по коридорам, глядя в пол. Как пряталась в туалете на переменах. Как однажды услышала за дверью, что о ней говорят так, будто ее нет рядом, будто она не человек.
Сначала были мелочи. Прятали обувь. Отодвигали стул. Смеялись за спиной достаточно громко, чтобы она услышала. Соня думала: не буду реагировать — надоест.
Не надоело.
Потом в рюкзаке стали появляться записки с оскорблениями. Потом кто-то сделал унизительный монтаж с ее лицом и разослал по школьным чатам. Потом появился фальшивый аккаунт, где все выглядело так, будто виновата она сама…
