Богдан уставился на синюю книжку, которой совсем недавно размахивал с таким пафосом. Документ уже не выглядел символом свободы, а напоминал о единственном источнике дохода, уничтоженном пару часов назад. Дыхание Богдана участилось. Он прижал книжку к груди и попятился, а Лидия Степановна осипшим голосом переспросила о фонде. Какие дети, какие бывшие авиаторы, возмущалась она, если у Павла Мироновича есть родная дочь и зять с больными суставами?
Оксана ответила, что у дочери всё в порядке, а диагноз зятя связан не с суставами, а с совестью. Богдан забегал глазами по кухне. Построенный на чужой пенсии замок рассыпался: квартиры в центре не будет, богатого меню — тоже. Останется только Елена Николаевна, которая завтра придёт за оплатой, тогда как в кошельке Богдана нет ничего.
Он сразу сменил тон и назвал увольнение шуткой. Потом попросил Оксану поговорить с отцом: пусть тот хотя бы один месяц ничего не переводит фонду. Богдану якобы требовался короткий перерыв, чтобы настроиться и решить, куда двигаться дальше; на работу он, конечно, собирался вернуться позднее. Он говорил быстро, спотыкаясь о собственные оправдания. Оксана не ответила, вышла в прихожую, открыла шкаф и сняла с верхней полки большую клетчатую сумку.
Первой внутрь отправилась стопка мужниных свитеров: дешёвый акрил, хлопок, вещи, которые Богдан годами перекладывал с полки на полку. Затем Оксана упаковала две рубашки, джинсы и спортивные штаны с вытянутыми коленями. Она добавила коллекцию ортопедических стелек, принесла из ванной бритву и зубную щётку. Всё происходило без суеты, будто решение давно созрело и теперь оставалось лишь застегнуть молнию. Лидия Степановна бросилась следом, требуя объяснений. Оксана, чеканя слова, напомнила: доля Богдана в аренде составляет 15 тысяч, а этих денег у него нет…
