Рассказывала о своем рукоделии. Как вышивает, как ткет. Показывала работы: рубашки, полотенца, платки.
Максим восхищался: «Агафья, ты мастерица. Руки золотые». Агафья светлела от похвалы.
По ночам она была нежной, ласковой. Обнимала Максима так, будто боялась, что он исчезнет. Шептала: «Спасибо, что ты есть».
«Я думала, всю жизнь одна проживу. А ты пришел». Максим целовал ее в лоб.
«Я никуда не денусь, Агафья. Я с вами навсегда». Настасья была веселой, жизнерадостной.
Она единственная из четверых не боялась Максима, не стеснялась. С первого дня называла его просто Макс. Шутила, смеялась.
Она готовила лучше всех. Пироги, щи, кашу, блины. Максим приходил с охоты, а на столе уже стоит еда горячая, ароматная.
«Макс, садись, ешь, пока горячая!» — кричала Настасья. Максим ел, нахваливал. Настасья сияла.
По вечерам она пела. Голос у нее был звонкий, чистый. Пела духовные стихи, народные песни.
Максим слушал, курил трубку, расслаблялся. После тяжелого дня пение Настасьи было как бальзам на душу. По ночам с Настасьей было тепло, радостно.
Она обнимала Максима крепко, смеялась, шутила даже в постели. Максим удивлялся: «Настасья, ты никогда не грустишь?» Она качала головой.
«Зачем грустить? Жизнь одна, надо радоваться каждому дню. Господь дал тебя нам».
«Это счастье. Буду радоваться». Дуня, младшая, была любопытной, игривой. Ей всего двадцать лет, почти ребенок еще.
Она задавала Максиму миллион вопросов. Про город, про войну, про охоту, про мир за лесом. Максим отвечал терпеливо.
Дуня слушала, глаза горят, рот открыт. «Макс, а правда, что в городе дома в пять этажей?» «Правда, Дуня».
«А машины ездят сами, без лошадей?» «Ездят». «Хочу увидеть».
Максим улыбался: «Когда-нибудь увидишь». По ночам Дуня была робкой, стеснялась, но любопытство брало свое. Она задавала вопросы даже здесь.
«Макс, а у тебя раньше жена была? Она красивая?» Максим вздыхал.
«Была. Красивая. Но ушла».
«А мы красивые?» «Красивые, Дуня, все четверо». Дуня довольно кивала, прижималась.
Максим понял, что четыре жены — это четыре мира. Он путешествовал между ними каждые четыре ночи. С Февронией говорил о серьезном, о будущем, с Агафьей нежничал, успокаивал, с Настасьей веселился, смеялся, с Дуней играл, отвечал на вопросы.
Все разные, но все важные. Он любил каждую по-своему. Еще он работал по хозяйству.
Чинил избу, крышу укреплял, окна конопатил. Баню построил новую, большую, дрова рубил, поленницу сложил на зиму. Забор вокруг огорода поставил от зверя, корову купил в поселке хорошую, дойную, привел в скит, держали в сарае, молоко появилось, масло, творог.
Осенью 1958 года Максим построил большой стол в избе, длинный, на восемь человек. Думал, детей будет много, надо готовиться. Феврония одобрила: «Правильно думаешь, скоро Бог даст, за этим столом семья вся соберется».
Каждый вечер они ужинали все вместе, Максим во главе стола, Феврония справа, старшая жена, Агафья, Настасья, Дуня. Ели молча, как положено в старообрядчестве. После ужина Феврония читала вслух из Псалтыри, Максим слушал, привыкал к церковнославянским словам.
Девушки работали тоже: огород, еда, хозяйство, плюс молитвы. Каждый день, по часу, утром и вечером читали Псалтырь, пели стихи духовные, клали поклоны. Максим поначалу не участвовал, стоял в сторонке, но Феврония сказала: «Ты теперь наш, должен с нами молиться, учись».
Максим учился. Феврония давала ему книги старопечатные, объясняла слова непонятные. Книги были тяжелые, с буквами странными, с титлами над словами.
Максим читал медленно, водил пальцем по строчкам, как школьник. Феврония терпеливо поправляла: «Титла над словом — это сокращение, надо знать, как читать». Максим запоминал.
Через месяц уже читал без запинок. Через два месяца выучил наизусть несколько молитв. Феврония хвалила: «Молодец, Максим, быстро учишься, видно, Бог помогает».
Максим постепенно привык. Через полгода он молился, не задумываясь. Вставал утром, шел к иконам, крестился двумя перстами, как староверы, клал поклоны, читал молитвы.
Это стало частью жизни, как еда, как сон, как охота. Он принимал веру не умом, а сердцем, не понимал богословских тонкостей, но чувствовал — здесь в этой избе с этими женщинами есть что-то правильное, чистое. Они молились искренне, жили честно, трудились не покладая рук.
Никого не обманывали, не воровали, не злились. Просто жили, как жили их предки триста лет — в лесу, в тишине, с Богом. Максим проникся этим.
Он, бывший алкоголик, разведенный, озлобленный на мир, нашел здесь покой. Глухой лес, изба, четыре жены, молитва, труд. Просто, но крепко.
Осенью 1958 года Феврония объявила, что беременна. Максим обомлел. Ребенок.
У него будет ребенок. В 39 лет. От жены Галины детей не было, она бесплодная.
А тут Феврония беременна после двух месяцев. Девушки радовались. Агафья, Настасья и Дуня обнимали Февронию, целовали, поздравляли.
Максим сидел, не мог поверить. Феврония подошла, положила руку на его плечо. «Радуйся, Максим, это Божье благословение, первенец у нас будет».
Максим встал, обнял ее крепко. «Спасибо, Феврония. Ты… ты подарила мне то, чего я не чаял».
«Я думал, никогда не буду отцом». Феврония гладила его по спине: «Будешь. И не один раз».
«У нас всех четверых дети будут». Так и вышло. Через месяц забеременела Агафья.
Максим обнимал ее, когда она сказала. Агафья плакала от счастья: «Я боялась, что Бог меня накажет за грехи какие-то. Но нет, он простил, дал ребенка».
Максим утешал: «Какие грехи, Агафья? Ты святая почти. Чище тебя нет».
Потом забеременела Настасья. Она объявила это весело за ужином громко. «Макс, у меня новость, я тоже беременна».
Максим чуть не подавился кашей. Настасья смеялась, обнимала его. «Радуйся, третий ребенок будет!»
Потом Дуня. Она подошла к Максиму робко, шепнула на ухо: «Макс, я, кажется, тоже того». Максим обнял ее, поцеловал в лоб.
«Поздравляю, Дуня. Теперь у нас четверо будет». К зиме 1958 года все четверо жены Максима были беременны.
Живот у Февронии уже заметный, округлый. У остальных начинался. Максим смотрел на них и не мог поверить.
Четверо женщин носят его детей одновременно. Это же чудо! Он работал не покладая рук.
Готовил избу к зиме, к родам. Дрова рубил горами, чтобы хватило. Еды запасал.
Мясо сушеное, рыбу соленую, грибы маринованные, ягоды моченые. Муку купил в поселке мешками, на все роды. Соль пудами, керосин ведрами для ламп.
Максим понимал, что зима будет трудная. Четверо беременных женщин, потом роды. Роды вдали от цивилизации, без врачей, без больницы.
Только Агафья знает, как принимать. Мать ее повитухой была. Но одна Агафья на четыре родов?
Надо все предусмотреть. Он построил полати широкие для родов, застелил мягкими тулупами. Запас чистые тряпки для пеленок, простыни.
Сделал четыре колыбельки из кедра, резные, красивые. Качал пустые колыбельки, представлял, как будут лежать в них младенцы, его дети. Зимой 1958 года Максим почти не охотился.
Сидел в избе, ухаживал за женами, топил печь жарко, чтобы тепло было. Готовил еду, носил воду, колол дрова. Девушки берегли силы, меньше работали…
