Ирина купила недорогой дом для себя и детей, но в дальней комнате её уже ждала пожилая женщина

— Здравствуйте, Ирина, — тихо произнёс он, избегая её взгляда. — А мама дома?

Ирина обернулась, не ответив. Тамара Васильевна уже вышла из кухни на знакомый голос. Через весь коридор мать и сын смотрели друг на друга.

— Я теперь водителем работаю, мам, — продолжил Илья. — Далеко отсюда. Работаю посменно, бываю дома не каждый месяц. С долгами рассчитываюсь, половину уже выплатил. — Он помолчал. — Марине звонил. Сказал, буду алименты с настоящей зарплаты переводить, как положено. Она выслушала и трубку положила. Но я уже два раза перевёл.

Тамара Васильевна ничего не сказала.

— Мне ничего не надо, мам, — продолжил Илья. — Вот яблоки привёз. У дороги торговали, антоновкой. Я и подумал… — Он протянул пакет. — Правда, ничего не прошу. Хотел узнать, как ты.

Она долго разглядывала его рабочую куртку, яблоки, дрожащую руку с пакетом. Потом повернулась к Ирине, будто за разрешением: ведь дом принадлежал ей. Ирина кивнула.

— Проходи, — сказала Тамара Васильевна. — Только обувь сними: Аня сегодня утром полы вымыла. И руки вымой, сейчас суп есть будем.

Порог Илья переступил осторожно, как входят в чужой дом. Нагнулся к ботинкам и долго распутывал шнурки, не поднимая головы. Из-за бабушкиной юбки выглянула Аня.

— Это дяденька, который с тортом приходил?

— Он, Анечка.

— А кричать он опять будет?

Илья выпрямился и посмотрел на девочку. Лицо у него стало таким, словно она его ударила.

— Нет. Больше никогда не буду.

Аня подумала и с серьёзностью взрослой сказала:

— Ладно, садитесь тогда. Только ту табуретку у двери не занимайте, бабушкину. Она раньше на ней сидела, когда грустила. Теперь уже не сидит.

Ужинали впятером. Максик вернулся с улицы последним и, увидев Илью, надолго задержался в дверях. Потом всё-таки прошёл к своему месту. За ужином он не произнёс ни слова, но из-за стола не ушёл.

Илья ел неторопливо, глядя в тарелку. Ирине было видно, с каким трудом он сдерживается. Тамара Васильевна молча подкладывала ему хлеб.

Когда после ужина он уже застёгивал куртку у двери, мать вынесла маленький кулёчек. Новый, только что сложенный из листа Аниной тетради. Мелким учительским почерком на нём было выведено: «Огурец свой, Тиховербово».

— Возьми. Весной посеешь, где бы ни оказался. Хоть в ведро на балконе. Поливай, наблюдай, как растёт. Это успокаивает, Илья, я знаю.

Огромный мужчина в рабочей куртке принял бумажный кулёчек на ладонь и держал бережно, словно подобранного под гнездом птенца.

— Мам, прости меня.

Тамара Васильевна поправила ему воротник — так поправляют ребёнку перед школой.

— Иди, Илья. Вернёшься с работы — приезжай. Только заранее позвони. Здесь дети.

Из окна Ирина видела, как он идёт к автобусной остановке. Тёмно-синяя куртка, сутулые плечи, медленный шаг. На ходу он осторожно убрал что-то за пазуху, во внутренний карман, поближе к сердцу.

Когда дом уснул, Ирина отправилась проверить дверь в сад. У дальней комнаты она задержалась: через приоткрытую дверь был виден ночник. Тамара Васильевна спала. На тумбочке стояла фотография Степана в рамке, рядом лежала Анина тетрадь с недоделанными кулёчками.

Липовый ящик с выжженным колоском оставался на подоконнике. Из-под кровати чуть выглядывал старый коричневый чемодан с металлическими уголками. Пустой, он был задвинут так далеко, как только позволяла кровать.