— Около двенадцати миллилитров.
— Состояние?
— Полностью в сознание не пришел. На раздражители реагирует, показатели стабилизированы.
— Возраст?
— Предположительно пятьдесят-пятьдесят пять.
— Документы?
— Нет.
Черненко отложил снимки.
— Правильно ли я понимаю, Мирослава Остаповна: вы пришли обсуждать нейрохирургическую операцию для неизвестного пациента без документов, которого привезли с улицы после ДТП?
— Да.
— Почему?
Она помолчала.
— Потому что он может быть моим отцом.
В кабинете стало очень тихо.
Степан Аркадьевич смотрел на нее не с любопытством. Скорее так, как смотрят на сложный случай, где медицинское и человеческое переплелись слишком крепко.
— Может быть?
— Я не знаю наверняка. Но есть основания. Татуировка на шее совпадает с описанием мужчины, который оставил меня у детского дома двадцать пять лет назад.
Черненко снова взял снимки и подошел к экрану.
— Операция возможна, — сказал он после паузы. — Риски обычные для такой зоны: повреждение тканей, неврологические осложнения, повторное кровоизлияние. Но если всё пройдет хорошо, шанс на улучшение есть. Давление на структуры памяти можно убрать. Иногда память возвращается постепенно. Не вся. Не сразу. Но возвращается.
— Насколько велик шанс?
— Я не люблю проценты в таких разговорах. Есть пациент, есть состояние, есть вмешательство. Мы делаем возможное, потом смотрим.
— Тогда я прошу вас осмотреть его лично.
— Зайду сегодня после обеда.
На выходе из нейрохирургии Мирослава почти столкнулась с Валентином Богдановичем. Он шел быстро, с папкой под мышкой.
— Ты что тут делаешь?
— Консультируюсь.
— По тому безымянному?
— По моему пациенту.
Он бросил на нее короткий взгляд. Раньше в нем была только насмешка. Теперь добавилось что-то еще. Не уважение — до этого было далеко. Но уже не прежняя уверенность, что перед ним случайный человек.
Валентин ничего не сказал и прошел мимо.
На пятый день мужчина очнулся.
Мирослава была в реанимации, проверяла капельницу и уже собиралась уйти, когда он моргнул. Не пусто, не рефлекторно. Осмысленно. Так моргает человек, который долго поднимался с глубины и впервые увидел свет.
— Подождите, — сказала она Раисе, уже звавшей ее на процедуру.
Мирослава наклонилась к кровати.
— Вы меня слышите?
Тишина.
— Если слышите, попробуйте сжать мне руку.
Она вложила его ладонь в свою. Несколько секунд ничего не происходило. Потом пальцы едва дрогнули. Не сжались, только шевельнулись, но это уже было почти ответом.
— Хорошо, — тихо сказала Мирослава. — Не торопитесь. Всё нормально.
К вечеру он открыл глаза по-настоящему. Смотрел в потолок так, словно не понимал, где заканчивается сон и начинается палата. Когда Николай Савельевич спросил его имя, мужчина молчал. Не упрямо. Пусто. Так молчит человек, который ищет слово, но не находит даже его тени.
Мирослава пришла к нему после смены. Поставила стул рядом с кроватью и села.
Сначала она ничего не говорила. Просто была рядом.
Он смотрел на нее мутным взглядом. В нем не было узнавания. Не было и страха. Скорее растерянность человека, которому дали карту мира, но стерли все названия.
— Меня зовут Мирослава, — сказала она. — Я ваш лечащий врач. Вы в больнице. Вас сбила машина. Операция прошла успешно. Сейчас непосредственной угрозы жизни нет.
Он молчал.
— Вы помните свое имя?
Долгая пауза.
— Нет, — выдохнул он почти неслышно.
Это было его первое слово за пять дней.
— Ничего, — сказала Мирослава. — После травмы такое бывает. Это не значит, что так останется.
Она помолчала.
— Может быть, вспоминается что-нибудь еще? Картинка, звук, ощущение?
Он закрыл глаза. Лицо напряглось.
— Огонь, — сказал он наконец.
Мирослава не пошевелилась.
— Огонь. А еще?
