— Запрос отправлен.
— Когда возьмут?
Николай Савельевич устало провел пальцами по переносице.
— Очередь. Недели две. Может, раньше, если появится окно.
— Две недели — много.
— Это не я придумал.
Он сказал это без раздражения, просто констатировал.
Мирослава начала искать способ ускорить обследование. Ее положение — молодой врач без веса и связей — почти ничего не давало. Она могла просить. Могла писать. Могла не отступать.
Она составила официальный запрос: подробно описала состояние пациента, риски поздней диагностики, необходимость срочного уточнения. Отнесла Григорию Матвеевичу.
Он прочитал, нахмурился.
— Мирослава Остаповна, у нас очередь из плановых пациентов. С документами, направлениями, страховыми бумагами. А этот гражданин даже имени не имеет.
— Он в нашем стационаре, — ответила она. — Значит, он наш пациент. Срочная помощь не зависит от документов.
Заведующий посмотрел поверх листа.
— Вы еще молодой специалист. Это слышно. На бумаге всё правильно. В жизни иначе.
— Я знаю, какой бывает жизнь, Григорий Матвеевич. Я выросла не в семье, где за меня всё решали. Запрос остается.
Он задержал на ней взгляд, потом положил бумагу в стопку.
— Рассмотрим.
Интонация означала: забудьте.
Мирослава не забыла.
На следующий день она нашла заведующего диагностическим отделением. Руслан Филиппович был невысоким, быстрым, в очках, которые постоянно сползали на переносицу. Мирослава перехватила его между кабинетами и объяснила ситуацию без украшений.
Она не требовала. Она предложила: если появится любое окно — рано утром, поздно вечером, между плановыми пациентами, — она сама привезет больного, сама проследит, сама вернет в реанимацию.
Руслан Филиппович снял очки и протер их краем халата.
— Вы понимаете, что Полищуку это может не понравиться?
— Понимаю, что обследование нужно пациенту.
Он смотрел на нее несколько секунд. Потом кивнул.
— Послезавтра в семь утра. Пятнадцать минут. Если транспортабелен — привозите.
— Будет транспортабелен.
На четвертые сутки, когда коридоры еще не проснулись, а уборщица медленно тянула швабру по линолеуму, Мирослава вместе с Николаем Савельевичем повезла пациента на МРТ. Николай Савельевич ничего не спрашивал. Он принадлежал к тем людям, которые понимали смысл без долгих объяснений.
Через два часа Руслан Филиппович показал ей снимки в тесном кабинете.
— Вот свежая зона, — сказал он, указывая карандашом. — Субдуральная гематома небольшая, неприятная, но не самая тяжелая. А вот сюда посмотрите.
Карандаш сдвинулся.
— Видите плотность? Это старое. Не от нынешней аварии. Несколько лет точно. Возможно, больше.
— Два очага?
— Да. Свежий, скорее всего, уйдет при наблюдении. А старый давит на участки, связанные с речью и памятью. Если человек давно плохо помнит себя, путается, почти не разговаривает, причина может быть здесь.
Мирослава всматривалась в снимок.
— Это можно оперировать?
— Вопрос к нейрохирургу. Теоретически — да. Такие гематомы удаляют. Но место сложное, риск есть.
Она поблагодарила и вышла.
В коридоре остановилась у окна. За стеклом качались мокрые ветки почти голых деревьев. Мирослава смотрела на них, но думала о другом.
Если старая гематома мешает ему помнить, значит, когда-то память была. У него было имя. Дом. Прошлое. Люди. Потом что-то случилось — удар, падение, травма, нападение — и дверь захлопнулась.
Можно ли ее открыть?
Мирослава не знала.
Но знала, к кому идти.
Нейрохирургия находилась в соседнем корпусе. Она пришла туда в обеденный перерыв. Заведующий отделением Степан Аркадьевич Черненко, крупный мужчина с тихим голосом и внимательными глазами, принял ее без записи. Возможно, потому, что к нему редко приходили просто так.
Она разложила снимки.
Он рассматривал их долго, не торопясь. Брал один, второй, возвращался к первому, молчал.
— Давность? — спросил он.
— По оценке диагностики — от семи до пятнадцати лет.
— Объем?
