Раиса подала инструмент раньше, чем Мирослава успела повторить. Она работала в хирургии двадцать лет и понимала операцию не только по словам, а по движению плеча, по повороту кисти, по тому, как напрягалась спина врача.
Мирослава ушла в работу полностью. Дракон, Марьяна, детский дом, мокрый двор за окном — всё отступило туда, где не могло мешать. Остались ткани, сосуды, кровь, зажимы, шовный материал. Каждое движение должно было быть точным, потому что лишнего времени у них не было.
В какой-то момент давление рухнуло так быстро, что Кирилл произнес то, что остальные боялись сказать:
— Уходим. Мы его теряем.
— Нет, — сказала Мирослава.
Она увидела маленький сосуд, спрятавшийся под кровью. Зажим. Нить. Шов.
— Еще салфетки. Отсос.
Минуты стали вязкими. Час. Потом еще сорок минут. Контроль. Дренаж. Ушивание.
— Восемьдесят на пятьдесят, — наконец сказал Кирилл. — Растет. Держится.
Мирослава только тогда позволила себе выдохнуть.
— В реанимацию.
Она снимала перчатки у раковины, когда в дверях появился Валентин Богданович. Он стоял, скрестив руки, и смотрел так, будто заранее приготовил неприятную фразу.
— Вытащила? — спросил он.
— Пока жив, — ответила Мирослава.
Он помолчал.
— Повезло.
Она повернула голову. Не резко. Без вызова. Просто посмотрела на него.
— Возможно.
И вышла.
В реанимации всё было приглушенным: тихий писк мониторов, шорох систем, ровный свет над кроватями. Мужчину уже подключили к аппаратуре. Медсестра меняла датчики, поправляла простыню, проверяла капельницу.
Мирослава подошла ближе.
При ярком свете лицо пациента стало другим. Отек, раны и синяки никуда не исчезли, но под ними проступали черты: высокий лоб, резкие скулы, нос с небольшой горбинкой. Когда-то он, наверное, был красивым. Не мягко, а строго, резко, с характером.
Мирослава осторожно отодвинула ворот больничной рубахи.
Дракон был там.
Старый, выцветший, с расплывшимися краями, но узнаваемый. Хвост уходил за плечо, пасть была раскрыта, лапы тянулись к ключице.
Она стояла над ним и не позволяла себе думать дальше.
Сначала он должен выжить.
Сначала должен очнуться.
Потом всё остальное.
В истории болезни в графе имени значилось: «Неизвестный». Возраст — предположительно пятьдесят-пятьдесят пять. Документов нет.
Мирослава взяла ручку и в строке «лечащий врач» написала свою фамилию.
До утра она не спала. Сидела в дежурке, глядя в темное окно, и снова слышала голос Марьяны: «Дракон. Большой. На шее».
Это могло быть случайностью.
Но Мирослава не любила прятаться за случайностями. Слишком часто за ними стояла закономерность, которую кто-то не хотел видеть.
Утро пришло серым, словно ночь не закончилась, а только стала тоньше. Мирослава сдала смену, выслушала короткие отчеты, зашла в реанимацию. Мужчина был жив. Давление поднялось до девяноста на шестьдесят, дышал сам, но в сознание не приходил.
Она вышла к больничному входу. Холодный воздух резанул горло. Нужно было ехать домой — в съемную комнату с продавленным диваном, старым шкафом и окном, которое плохо закрывалось. Нужно было поспать хотя бы пару часов.
Вместо этого Мирослава достала телефон и набрала номер, к которому не обращалась больше года.
— Алло? — ответил хрипловатый мужской голос.
— Яков Андреевич, это Мирослава Левченко. Вы меня помните?
На том конце повисла пауза. Потом голос потеплел.
— Мирослава? Конечно помню. Ты откуда объявилась?
Яков Андреевич Снитко был юристом в том маленьком городе, где стоял ее детский дом. Не столичный специалист, не громкое имя, без дорогого кабинета и помощников. Но когда Мирославе исполнилось восемнадцать и она пыталась получить копии личного дела, именно он помог ей пробить стену равнодушия.
Тогда директор учреждения говорила, что архивы неполные, часть документов потерялась при переезде, искать почти нечего. Яков Андреевич написал запросы. Нашлось немного. Но кое-что всё-таки нашлось.
— Мне нужно уточнить по моему делу, — сказала Мирослава. — Там было хоть что-нибудь о мужчине, который принес меня?
Пауза стала длиннее.
— Я ведь тогда тебе говорил, — наконец ответил он. — В акте записано: личность установить не удалось. Мужчина на вид от тридцати до сорока пяти лет оставил девочку ночью у входа. Свидетель — воспитанница, девять лет.
— Марьяна, — тихо сказала Мирослава.
— Да. Она видела его из окна. В протоколе указали: высокий, темная куртка, на шее татуировка. Дракон.
Мирослава закрыла глаза.
— Больше ничего?
— Ничего существенного. Проверку тогда быстро свернули. Ни документов, ни заявления, ни следов. Ты сама понимаешь, такие дела часто оформляли формально.
— Спасибо, Яков Андреевич.
— Мирослава, что произошло?
Она посмотрела на мокрый асфальт, пустую лавку у входа, больничный двор.
— Пока не знаю, — сказала она. — Может быть, ничего.
Она отключилась.
Домой в тот день она не поехала.
Первые трое суток стали ожиданием, натянутым до звона. Мужчина в реанимации дышал, сердце работало, давление удерживалось, но сознание не возвращалось. При черепной травме такое случалось: мозг будто выключал лишнее, чтобы пережить удар. Иногда потом включался обратно. Иногда нет.
Мирослава приходила к нему дважды в день: утром до работы и вечером после. Заведующий реанимацией Николай Савельевич, суховатый пожилой врач с лицом человека, который давно перестал удивляться тяжелым случаям, лишних вопросов не задавал. Он вообще был из тех врачей, кто не любил красивых слов, но делал работу аккуратно.
— Какой прогноз? — спросила Мирослава на второй день.
— Осторожный, — ответил он. — Небольшая гематома в лобно-теменной области. Надо наблюдать.
— МРТ?..
