— Подожди, — он даже выпрямился. — Я пошутил. У него шансы почти никакие.
— Я поняла, что вы пошутили, — спокойно ответила Мирослава. — Я не шучу. Готовьте операционную.
Он смотрел на нее несколько секунд. Потом отступил, как будто именно этого и добивался.
Операционную подняли быстро. Раиса уже раскладывала инструменты, не задавая вопросов. Мирослава надевала перчатки, пока санитары перекладывали пациента на стол. Она склонилась над ним и начала разрезать одежду.
Ножницы шли тяжело. Слой за слоем: пальто, свитер, старая рубаха, под ней еще ткань. Мужчина, казалось, носил на себе всё, что могло удержать хоть немного тепла. Под тряпьем оказалось худое тело с выпирающими ребрами, старыми царапинами, язвочками, синяками разной давности. Тело человека, которого слишком долго никто не видел.
Мирослава думала только о показателях. Давление. Пульс. Где источник кровотечения. Сколько времени осталось.
Анестезиолог Кирилл, молодой врач из немногих, кто не пытался доказать свое превосходство за ее счет, уже готовил интубацию и вводил препараты.
— Живот напряжен, как доска, — сказал он. — Внутри много крови. Похоже на селезенку, возможно печень.
— Сейчас узнаем, — ответила Мирослава.
Она разрезала последний слой ткани.
И остановилась.
На секунду. Может, на две. Но в операционной даже секунды бывают заметными.
— Что? — спросил Кирилл.
Мирослава не сразу поняла, что он обращается к ней.
Она смотрела на шею пациента.
Под грязью, засохшей кровью и синяками проступала татуировка. Старая, поблекшая, но отчетливая. Дракон. Длинное тело, тонкие лапы, хвост, уходящий под ключицу. Не грубая наколка, сделанная случайной рукой, а работа человека, который умел видеть линию. Время размыло контуры, но в рисунке еще оставалась красота.
Мысль не возникла. Сначала пришло воспоминание.
Темная спальня детского дома. Две соседние кровати. Она и Марьяна, девочка, которая боялась засыпать и потому каждую ночь шептала что-нибудь, лишь бы не остаться наедине с тишиной.
«Я видела, как тебя принесли. Ночью. Я не спала и смотрела в окно. Мужчина держал тебя на руках очень осторожно. Положил у двери, позвонил и отошел. Но не сразу ушел. Долго стоял во дворе. Фонарь светил ему сбоку, и на шее у него был дракон. Большой. Нарисованный».
Мирослава резко выпрямилась.
Воздуха стало мало.
Она вышла из операционной без объяснений. Просто развернулась и почти выбежала в коридор. Белые плитки поплыли перед глазами, свет ламп распался на длинные полосы. Она дошла до конца коридора, остановилась у окна и схватилась пальцами за подоконник.
За стеклом был темный двор. Один фонарь. Лужа у крыльца.
Марьяна умерла три года назад. Рак. Мирослава успела приехать на похороны, потратив почти все, что было отложено. Они давно жили в разных местах, редко созванивались, но детдомовская близость не исчезает полностью. Люди, которые в детстве делили комнату, остаются внутри друг друга даже после долгих лет молчания.
И слова Марьяны тоже остались.
Мужчина с драконом на шее.
Мирослава не знала отца. Не знала мать. В ее личном деле стояли сухие строки: «сведения об отце отсутствуют», «сведения о матери отсутствуют». Тот, кто принес ее к детскому дому, не оставил ни записки, ни документа, ни имени. Это мог быть кто угодно.
Татуировки с драконами встречались часто.
Это могло быть совпадением.
За дверью Кирилл крикнул:
— Давление падает!
Мирослава оттолкнулась от подоконника и побежала обратно.
— Где ты была? — резко спросил Кирилл, когда она вошла.
— Прости. Начинаем.
Она встала к столу и взяла скальпель.
Руки не дрожали. У нее почти никогда не дрожали руки. Это было одно из немногих, чему она доверяла в себе безоговорочно.
— Доступ? — спросила Раиса.
— Срединная лапаротомия. Быстро.
Внутри всё оказалось хуже, чем обещали внешние признаки. Разорванная селезенка. Поврежденная печень — не смертельно сама по себе, но достаточно, чтобы кровь заполнила брюшную полость. Слишком много крови. Слишком мало времени.
— Отсос…
