— Бег.
Пауза.
— Я бежал. Темно было…
Больше он ничего не сказал. Через несколько минут снова заснул, но теперь это был уже не тяжелый провал, а обычный сон, более ровный и спокойный.
Мирослава сидела у кровати еще некоторое время.
Огонь. Бег. Темнота.
Это могло быть остатком сна, галлюцинацией после травмы, обрывком памяти. Чем угодно.
Но это было чем-то.
На следующий день Степан Аркадьевич осмотрел пациента. Из палаты вышел с тем же спокойным лицом, с которым, вероятно, сообщал и хорошие, и плохие новости.
— Состояние позволяет думать об операции, — сказал он Мирославе. — Но не сейчас. Ему нужно восстановиться после травмы и лапаротомии. Минимум три недели.
— Если не оперировать?
— Жить будет, если не возникнет осложнений. Но память, скорее всего, существенно не восстановится. Старая гематома сама быстро никуда не исчезнет.
— Понятно.
— Мирослава Остаповна, — мягко произнес Черненко. — Вы должны понимать: даже после удаления гематомы память может не вернуться. Или вернуться кусками. Мозг — не механизм, где можно заменить одну деталь и снова получить прежнюю работу.
— Понимаю.
— И всё равно хотите идти дальше?
— Я хочу дать ему шанс.
Степан Аркадьевич посмотрел на нее, затем коротко кивнул.
— Тогда три недели.
Эти три недели превратились для Мирославы в жизнь, разделенную на два слоя.
Днем — отделение, обходы, операции, документы, чужая боль, жалобы, усталость, которая оседала под глазами. Ночью и в редкие минуты тишины — мужчина с драконом на шее.
Она старалась рассуждать трезво.
Известно: мужчина, оставивший ее у детского дома, имел татуировку дракона. Известно: нынешний пациент носит старую татуировку, похожую на описанную. Предположительно: это может быть ее отец. Требует проверки: всё остальное.
Кто он? Почему принес ее туда? Почему исчез? Что с ним случилось? Как он оказался на улице?
Она отправила официальный запрос в архив детского дома. Попросила все документы, касающиеся ее поступления. Через неделю пришел скан акта.
Сухие строки. Девочка, возраст примерно от шести месяцев до года. Найдена ночью у входа. Личность лица, оставившего ребенка, не установлена. Свидетель — воспитанница учреждения девяти лет.
Имя Марьяны на бумаге выглядело странно. Будто девочка, которая когда-то боялась темноты и шептала до утра, вдруг снова оказалась рядом — уже не живая, но вписанная в документ, чернилами, официально, навсегда.
В показаниях, записанных взрослой рукой с детских слов, стояло: «Высокий мужчина. Темная куртка. На шее рисунок, похожий на дракона. Постоял у здания, потом ушел по улице». Рядом кто-то давно поставил отметку.
Больше ничего.
Мирослава сложила распечатку и убрала в ящик.
На второй неделе случилось то, к чему она не готовилась.
Привезли девочку. Семь лет. Звали ее Алина.
Ее мать, Надежда, сидела в приемном покое с серым лицом и руками, которые дрожали так мелко, будто она замерзла. Девочка лежала на каталке почти без сознания: маленькая, тонкая, с губами, обесцвеченными от боли, и волосами, прилипшими ко лбу.
Диагноз был тяжелый: острый некротизирующий энтероколит с перфорацией. Не аппендицит. Намного опаснее. Особенно у ребенка. Некроз распространялся быстро, перитонит уже разворачивался.
Валентин Богданович посмотрел снимки и промолчал. Савчук сказал, что только вышел из другой операции и «руки уже не те». Пожилой осторожный хирург Костюк покачал головой:
— Я за такое не возьмусь. Шансов почти нет. Только показатели отделения испортим.
Мирослава стояла у стены и слушала.
Потом посмотрела на девочку. Алина была совсем маленькой. В короткие промежутки между болью она открывала глаза, и в них оставалось испуганное, беззвучное «пожалуйста», которое ребенок уже не мог произнести.
— Я беру, — сказала Мирослава.
Костюк посмотрел на нее почти с жалостью.
— Мирослава Остаповна, это не тот случай, где надо доказывать смелость. Если ребенок умрет на столе, отвечать будете вы.
— Если мы не начнем сейчас, она умрет не на столе, — ответила Мирослава. — В операционную.
В коридоре Надежда схватила ее за рукав.
— Вы спасете ее?
Мирослава посмотрела женщине в глаза.
— Я сделаю всё, что смогу.
Это был честный ответ. И Надежда, кажется, поняла, что большего сейчас никто не имеет права обещать.
В операционной рядом с Мирославой снова были Раиса и Кирилл. Они уже работали с ней без лишних слов. Алина лежала на столе маленьким неподвижным телом, и от этого операционная казалась слишком большой.
Первый разрез.
Некроз оказался шире, чем показывали снимки. Так бывает. Этого всегда нужно ждать. Мирослава иссекала пораженный участок, проверяла края, искала живую ткань, оценивала кровоснабжение. Там, где нельзя было спешить, она замедлялась. Там, где промедление стоило жизни, работала быстрее мысли.
В середине операции давление у Алины начало падать.
— Объем, — сказал Кирилл. — Еще кровь. Быстро.
— Идет, — ответила Раиса.
— Давление?
— Пятьдесят на тридцать. Ниже.
Мирослава не подняла глаз. Где-то кровило. Небольшой сосуд, спрятанный глубоко. Она искала его глазами и пальцами.
— Сорок на двадцать, — сказал Кирилл. Его голос оставался ровным, но напряжение в нем было слышно. — Мирослава, мы ее теряем.
— Нет.
— Мирослава…
