Женщины потянулись в столовую. Для многих это короткое время было почти передышкой: несколько минут среди шума, ложек, запаха каши и чужих разговоров, где можно было хотя бы на миг почувствовать себя не совсем отрезанной от мира.
На выходе Елену остановила надзирательница. Сегодня дежурила другая — строгая, с усталым лицом, но без вчерашней злобы.
— Миронова, вы помните, что вчера говорил Савельев? Он ждет ответ до вечера. Уже решили?
— Да, — спокойно сказала Елена. — Я не могу оперировать. Физически не могу.
Женщина внимательно посмотрела на нее.
— Подумайте еще. Очень хорошо подумайте. Савельев не пугает просто так. Он всегда делает то, что обещает. Что бы он вам ни предложил, согласиться будет легче, чем пережить последствия отказа.
В ее голосе не было злорадства. Скорее усталое предупреждение человека, который видел слишком многое и все еще не окончательно разучился жалеть.
День тянулся бесконечно. Швейный цех, тяжелая ткань, монотонный стук машинок, чужие голоса, мысли, от которых невозможно спрятаться. К вечеру Елена была будто выжата до последней капли. Ей хотелось только лечь, закрыть глаза и хотя бы ненадолго исчезнуть из этой реальности.
Но перед самым отбоем в коридоре звякнули ключи. Дверь камеры открылась.
— Осужденная Миронова, выйти! — прозвучал приказ.
Раиса сразу поднялась.
— Куда вы ее на ночь ведете? — резко спросила она. — Что за дела?
