— Я знаю, кто вы, Елена Викторовна, — начал он. — Один из лучших кардиохирургов. О вас слышали далеко не только в вашей больнице. То, что вы оказались здесь, — нелепая, страшная случайность. У моего внука тяжелый порок сердца. Мы показывали его разным специалистам, проходили обследования, лечились, ждали улучшения. Но толку не было. Ребенку становилось все хуже.
На последних словах его голос изменился. В нем вдруг появилась не начальственная жесткость, а почти беспомощная боль.
— Мой внук угасает, — произнес он тише. — И я уверен, что спасти его можете только вы. Посмотрите документы. Проведите операцию.
Елена замерла. Воздуха будто стало меньше. Она несколько секунд не могла ответить.
— Я заключенная, — наконец сказала она. — У меня нет права оперировать. И я не могу… не сейчас…
Савельев поднял ладонь, останавливая ее.
— Все вопросы с больницей и разрешениями я беру на себя. Это решаемо. Операция пройдет успешно — я лично добьюсь, чтобы вас освободили раньше срока.
Елена опустила глаза на свои пальцы. Они снова дрожали.
— Григорий Матвеевич, я не имею права вставать к операционному столу в таком состоянии, — тихо сказала она. — Хирург должен владеть собой полностью. Там ошибка в одно движение может стоить жизни. У меня дрожат руки с того дня, как меня забрали. Я не могу рисковать ребенком. Есть другие сильные специалисты. Я могу назвать вам человека, которому доверяю.
Мягкость исчезла с лица Савельева мгновенно. Челюсть напряглась, глаза потемнели. Он был из тех, кто привык отдавать распоряжения, а не слышать отказы. Особенно от женщины, которая, по его мнению, не имела права выбирать.
— Ты, кажется, не поняла, Миронова, — произнес он сквозь зубы. — Я предлагаю тебе шанс выбраться отсюда, а ты строишь из себя principиальную? Времени до завтра. Подумай. Либо ты соглашаешься, либо я устрою тебе такую жизнь, что каждый день здесь покажется наказанием без конца.
У Елены сжалось сердце, но она заставила себя не отвести взгляд…
