Федор Степанович был старым лесником. Ему давно перевалило за семьдесят. За плечами у него была тяжелая жизнь, годы заключения и такая любовь к лесу, какую редко встретишь у людей. В камере он рассказывал о звериных тропах, повадках хищников, болотах, муравейниках, деревьях, следах на снегу. Рассказывал так, будто перед ним был не лес, а живое существо, которое он понимал лучше людей.
Тогда я слушал его просто потому, что в камере любая история лучше тишины.
Теперь эти знания вдруг обрели страшный смысл.
Сергей написал адрес далекой деревни у леса. На следующее утро я выехал затемно. Дорога заняла несколько часов. Старый фургон рычал, но шел уверенно.
Деревня оказалась почти пустой: несколько покосившихся домов, маленький магазин, разбитый фонарь. Дом Федора стоял на самом краю, там, где огород уже упирался в лес.
Старик узнал меня сразу. Обнял крепко, несмотря на больные руки, завел в тепло, поставил самовар и какое-то время говорил о простых вещах: дровах, зайцах, грибах, погоде.
Потом сам посмотрел на меня так, будто прочитал след на сырой земле.
— Зачем приехал?
Я ответил прямо. Мне нужны были места в лесу. Глухие. Без дорог. Такие, куда случайный человек не забредет.
Федор долго молчал. Смотрел на меня внимательно, тяжело, будто взвешивал не мои слова, а то, что стоит за ними. Он знал мою историю. Я рассказывал ему все еще в камере.
Наконец он встал, принес старую карту, нарисованную от руки, и разложил на столе. На плотной бумаге были линии, крестики, отметки, понятные только ему. Он ткнул пальцем в одну точку и объяснил дорогу к далекой поляне, скрытой глубоко в лесу.
Там стояли три старых дерева. У их корней находились огромные муравейники. Место было дикое, без связи, без троп, без людей.
Я аккуратно свернул карту и спрятал ее рядом с маминым письмом. Два листа бумаги — и оба тяжелее камня.
У калитки Федор задержал меня за рукав.
— Когда закончишь, приезжай, — сказал он тихо. — Я буду ждать.
Я кивнул.
На обратном пути я сделал несколько покупок, которые со стороны могли показаться странными. Канистра, сладкая густая масса у пасечника, вода, трубочки, белый картон, черный маркер. Никому ничего не объяснял. Люди смотрели с любопытством, но вопросов не задавали.
В машине я положил картон на руль и написал три имени.
Первое — имя человека, погибшего в той аварии. Пожилой преподаватель. Чужой отец, чужой муж, чья жизнь оборвалась из-за пьяной наглости Романа.
Второе — имя моей матери. Женщины, которая умерла в бедности и одиночестве, пока я сидел за чужую вину.
Над третьим листом я сидел дольше всего. Потом написал имя Ларисы. Возраст, в котором ее жизнь фактически была уничтожена. Формально она осталась жива. Но ту Ларису, которую я любил, они почти стерли с лица земли.
Следующие дни я наблюдал. Без суеты, без лишних движений. У каждого человека есть привычки, а привычка — это дверь, которую он сам оставляет открытой.
Я узнал, где и когда Роман появляется один. Выяснил маршруты Артема. Отследил тайные поездки Дениса. Запомнил время, места, слабые участки. Записал, а потом уничтожил записи. Мне они были не нужны. За семь лет без телефонов и экранов память стала надежнее любого блокнота.
Перед тем как начать, я попросил Сергея только об одном: когда получит мой сигнал, забрать Ларису из квартиры и отвезти в безопасное место. Потом — в хорошую клинику. Деньги у меня были небольшие, заработанные за годы тяжелой работы в заключении, но я был готов отдать их все.
Сергей спросил только:
— Когда?
— Я скажу, — ответил я.
Он кивнул.
Ночью я лежал на диване в его доме и смотрел в потолок. Рядом лежали два конверта: мамино письмо и карта Федора. Одно вело в прошлое, которое я боялся открыть. Другое — в будущее, из которого уже нельзя было вернуться прежним.
Я взял мамино письмо, поднес к лицу. На мгновение мне показалось, будто бумага пахнет ее духами. Наверное, это была игра памяти. Бумага не хранит запах так долго. Но я не стал спорить с собой.
Я снова положил конверт на тумбочку…
