Роман подошел ко мне и хлопнул по плечу. Его ладонь показалась мне тяжелой и липкой.
— Мы же говорили, что позаботимся о ней, — сказал он с ухмылкой. — Вот и позаботились. Пристроили. Она теперь не пропадает.
Он говорил о ней так, будто обсуждал старую вещь, которую еще можно использовать.
Я молчал.
Пять секунд. Десять. Двадцать.
Я смотрел на Ларису, на ее безжизненные глаза, на руки, на худое тело, в котором почти не осталось той светлой девушки, чей смех когда-то был для меня домом. И чувствовал, как трещина внутри расширяется.
Но стена не рухнула.
Не там. Не тогда.
Если бы я сорвался в ту минуту, все закончилось бы быстро. Слишком быстро. А быстро — значит милосердно.
Я развернулся и пошел к выходу. За спиной Роман что-то кричал, смеялся, называл меня обиженным неудачником. Артем гоготал. Денис молчал, пряча глаза.
Дверь захлопнулась.
Я остался на лестничной площадке дома, где прожил счастливые пятнадцать лет. За стеной гремела музыка, смеялись люди, которые украли у меня все, а потом решили, что это просто мелочь.
На улице было темно. Мороз все так же держал город в жестких ладонях. Фонарь мигал, будто тоже не мог выдержать увиденного.
Я стоял под ним и заставлял себя дышать.
Медленно. Глубоко.
Так меня учил старик Федор, бывший лесник, с которым я когда-то делил камеру. Он говорил: когда кровь кипит и хочется броситься вперед, считай до ста. Зверь, который прыгает сразу, попадает в ловушку. Хищник, который умеет ждать, выбирает место и время.
Я досчитал до ста. Потом еще раз.
И пошел к единственному человеку в этом городе, которому мог доверять.
Сергей Чернов, по прозвищу Ворон, жил на окраине в старом частном доме с пристроенным гаражом. Мы провели вместе два года в одной камере. Там люди узнают друг друга быстрее, чем на свободе за десятилетия. Ты видишь человека без масок: как он ест, молчит, злится, боится, ломается и снова собирает себя по кускам.
Мы с Сергеем стали не друзьями — братьями.
Он открыл мне ближе к полуночи. Увидел, молча шагнул вперед и обнял так крепко, что я едва удержался на ногах. Никаких вопросов. Никаких пустых слов.
В доме было тепло. Он посадил меня на кухне, поставил чайник. Мы пили крепкий черный чай с сахаром — привычка, вынесенная из мест, где чай становится лекарством, валютой и ритуалом одновременно.
Я рассказывал все. Про освобождение. Про автобус. Про Нину Павловну. Про мамину смерть. Про кладбище. Про квартиру. Про Ларису. Про Романа, Артема и Дениса.
Сергей слушал, не перебивая. Только лицо его становилось жестче. Он знал мою историю с первого дня нашего знакомства. Знал, за кого я сидел. Знал, какие обещания мне дали. И именно он когда-то говорил мне, что эти люди меня обманут.
Теперь он имел право сказать: «Я предупреждал».
Но не сказал.
Потому что настоящие друзья не добивают человека, который и так стоит на краю.
Когда я замолчал, кухня погрузилась в тишину. Сергей отодвинул кружку и спросил:
— Что решил?
Я не стал объяснять. Просто посмотрел на него.
Он понял.
Некоторое время он молчал. Потом вышел в гараж и вернулся со связкой ключей. Положил их на стол.
— Машина в гараже. Старая, но на ходу. Бак полный. Внутри найдешь все, что нужно для дороги и работы.
Он не спросил, зачем мне это. Я не сказал. Лишние слова могли только испачкать его этой историей, а Сергей уже заплатил за свои ошибки. В мою войну я не собирался втягивать его глубже, чем было необходимо.
Я взял ключи и спросил, где теперь живет Федор.
Сергей сразу понял, о ком речь…
