Холод мгновенно пробрался через ткань, но мне было все равно. Я смотрел на ее имя, и внутри наконец треснуло то, что держало меня семь лет. Не рухнуло — только дало трещину. Но через нее хлынула такая боль, что я согнулся, прижался лбом к мерзлой земле и прошептал:
— Прости меня, мама. Прости.
Земля не ответила. Она никогда не отвечает живым.
Я не помню, сколько пробыл там. Потом поднялся, отряхнул снег и пошел домой. В свою квартиру. В место, где когда-то мечтал жить с Ларисой.
Мы должны были пожениться через месяц после той страшной ночи. Через месяц после того, как я поверил людям, которым нельзя было верить ни единому слову.
У двери я остановился. Она была чужой — дорогой, металлической, тяжелой. Я нажал на звонок.
Открыл парень лет двадцати пяти. Наглый, незнакомый, с мутным взглядом. Из квартиры били басы музыки, в коридоре стоял запах табака, спиртного и чего-то тяжелого, дурманящего.
— Чего надо? — спросил он.
— Это моя квартира, — сказал я.
Он рассмеялся и крикнул кого-то внутрь.
Через несколько секунд в дверях появился Роман Ветров.
Я узнал его сразу. Он располнел, лицо стало рыхлым, но глаза остались прежними — сытыми, наглыми, уверенными, что мир создан для таких, как он. Сначала он смотрел на меня с недоумением. Потом узнал. И улыбнулся.
— Соколов? Вернулся? Ну заходи. У нас тут весело.
Я вошел.
Коридор, где я когда-то клеил обои своими руками, был испачкан и завешан безвкусными плакатами. На полу валялась обувь. В гостиной сидели остальные. Артем Горин, ставший шире и тяжелее, с густой бородой. Денис Лазарев — тощий, нервный, с красными глазами. Рядом крутились несколько девушек с пустыми лицами.
На столе стояли бутылки, какие-то бумаги, грязная посуда. Воздух был густой и горький.
А в углу, на диване, сидела Лариса.
Моя Лариса. Женщина, которую я любил с юности. Та, ради которой я когда-то убедил себя, что надо молчать, надо потерпеть, надо принять их условия, потому что иначе они доберутся до нее и до матери.
Она сидела неподвижно. Ей было тридцать шесть, но выглядела она намного старше. Слишком худая, с острыми скулами, тонкими руками и следами на запястьях, которые мне не нужно было объяснять.
Я смотрел на нее, а она смотрела сквозь меня.
В ее глазах не было узнавания. Не было боли. Не было радости. Только пустота. Она задержала на мне взгляд на секунду, потом отвернулась, будто я был чужим предметом в комнате.
Артем рассмеялся. Громко, грубо, с наслаждением. Он сказал что-то о том, что перед ними тот самый дурак, который отсидел за Романа, и что Лариса могла бы хотя бы поздороваться со своим бывшим женихом.
Она не пошевелилась…
