И она в этой войне одна.
— Воды, — прошептала Дарья. — Нужно воды.
Она резко повернулась к раковине, схватила с полки первую попавшуюся кружку. Это была старая керамическая чашка с синими цветами, немного потемневшая от времени. Бабушка когда-то подарила ее Дарье, еще когда та поступила в медицинское училище.
Пальцы были мокрыми от пота. Кружка выскользнула.
Дарья попыталась удержать ее, но не успела. Керамика ударилась о край тяжелой мойки и разлетелась на осколки. Звон в маленькой кухне прозвучал оглушительно, почти как взрыв.
Она машинально дернулась поймать крупный кусок, и тут же почувствовала резкую боль.
— Ай!
Острый край рассек подушечку указательного пальца. Дарья отдернула руку. На коже быстро набухла темная капля крови.
— Черт… — прошептала она. — Черт, черт…
Капля сорвалась вниз и упала на пол между голубыми черепками.
Эта боль странным образом вернула ее в тело. Паника на мгновение отступила, уступив место простому физическому ощущению: порез, холод, кровь, вода.
Дарья включила кран и сунула палец под струю. Вода была ледяной, трубы глухо загудели. Она смотрела, как кровь смешивается с водой, розовеет и уходит в слив тонкой струйкой.
И вдруг подумала, что ее жизнь теперь похожа на эту разбитую кружку.
Можно собрать куски. Можно даже склеить. Но прежней она уже не станет. И пить из нее будет страшно — порежешься.
Они знали про мать. Значит, Виктор Андреевич не остановится.
Он был не просто главврачом. Он был хозяином больницы. Его боялись заведующие, перед ним заискивали молодые врачи, его подпись решала чужие карьеры, премии, ставки, отпуска, проверки. Люди шепотом ругали его в ординаторской, а в коридоре расплывались в улыбках.
А кто была она?
Обычная операционная сестра.
Удобная жертва.
Белый халат, на который легко свалить кровь.
Дарья выключила воду. Бумажным полотенцем обмотала палец, но кровь почти сразу проступила алым пятном.
Ей нужно было позвонить матери.
Поздно? Пусть. У Валентины Павловны важные дела? Пусть. Они почти не общались последние месяцы? Да, так и было. Мать получила новую должность, постоянно пропадала на совещаниях, выезжала с проверками, разговаривала коротко, устало, будто между ними всегда стояла невидимая секретарша с расписанием.
Но сейчас Дарье нужен был ее голос.
Не совет. Не отчет. Не строгая фраза «держись». Просто голос человека, который когда-то гладил ее по голове, когда она болела, и говорил, что все пройдет.
Дарья подняла телефон с пола, вставила крышку обратно. Экран треснул тонкой паутинкой, но включился. Она нашла контакт «мама» и нажала вызов.
Гудки пошли один за другим.
Первый.
Второй.
Третий.
— Ну же, — шептала Дарья. — Пожалуйста, возьми.
Она кусала губу, глядя в темное окно. В отражении на нее смотрела бледная девушка с воспаленными глазами и спутанными волосами.
На седьмом гудке звонок приняли.
— Дарья?
Голос Валентины Павловны был бодрым, сухим, без малейшей сонливости. Где-то рядом шелестели бумаги, стучали клавиши.
Мать работала.
Конечно, работала.
— Мам… — Дарья сглотнула. — Я тебя разбудила?
— Нет. Я занята документами. Что случилось? Ты подготовилась к завтрашнему заседанию?
Сразу к делу. Без «как ты». Без «что с голосом». Без паузы.
Дарья прижалась лбом к холодному стеклу. Ей захотелось выкрикнуть все разом: что ей угрожали, что ей страшно, что она боится не только суда, но и людей, которые могут прийти к матери домой. Хотелось попросить:
«Приезжай. Просто приезжай. Посиди со мной до утра».
Но вместо этого она выдавила:
— Мам, я боюсь.
На том конце провода стало тише.
— У них адвокат дорогой, свидетели все против меня. А Кирилл… он хороший, наверное, но он сам боится. Я чувствую, что меня просто ведут туда, где уже все решено. Мне кажется, меня посадят.
Валентина Павловна молчала несколько секунд. Стук клавиш прекратился.
— Прекрати паниковать, — сказала она наконец. Голос стал жестче. — Паника мешает думать.
Дарья закрыла глаза.
— Мам…
— Документы у тебя собраны?
