— Да, но…
— Одежду подготовила?
— Да.
— Тогда ложись спать. Утром тебе нужна ясная голова. Выпей успокоительное, если есть. Я буду в суде к десяти.
Дарья сжала телефон.
— Ты точно приедешь?
— Я сказала — буду. У меня с утра совещание, но я постараюсь не задержаться.
— Мам, они звонили, — быстро сказала Дарья, боясь, что мать снова уйдет в инструкции. — Они сказали про тебя. Они знают, где ты живешь.
— Дарья, — перебила Валентина Павловна тем самым тоном, которым, наверное, останавливала спорящих подчиненных. — Не накручивай себя. Это обычное давление. Грязное, но ожидаемое. Если ты невиновна, держись своей позиции.
— Но…
— Мне нужно закончить отчет. Увидимся завтра. Целую.
Связь оборвалась.
Дарья медленно опустила руку.
Короткие гудки стали продолжением того первого звонка. Сухие, равнодушные, окончательные.
Мать приедет.
Да, она сказала, что приедет.
Но сказала это так, будто речь шла о плановом совещании, которое можно поставить между двумя другими делами.
«Обычное давление».
Легко говорить, когда ты сидишь за столом, среди бумаг, с должностью, фамилией, служебной машиной, помощниками, дверью, которую охраняет секретарь.
Дарья снова посмотрела в темное стекло.
В отражении была не убийца. Не преступница. Не опасный человек, по чьей вине умер пациент.
В отражении была измученная девушка с лицом, как после долгой болезни.
Палец под бумажной салфеткой ныл. Дарья пошла в ванную, открыла аптечку. Пузырек успокоительного стоял на верхней полке. Она взяла его, встряхнула.
Пусто.
Она выпила последние капли еще вчера.
Дарья невесело усмехнулась. Даже это закончилось вовремя. Еще одна маленькая неудача, такая мелкая, что о ней смешно думать, и такая точная, что хотелось плакать.
Она налила обычной воды и сделала несколько глотков.
Потом вернулась в комнату.
На спинке стула висел костюм для суда: серая юбка, белая блузка, аккуратный жакет. Дарья провела ладонью по ткани, разгладила невидимую складку.
Когда-то она с такой же осторожностью трогала медицинскую форму. Ей нравилось надевать ее утром. Нравилось ощущать себя нужной. В больнице, несмотря на усталость, запах лекарств, ночные смены и тяжелые разговоры с родственниками пациентов, было что-то настоящее.
Она любила моменты, когда человек после операции открывал глаза и понимал, что выжил. Любила тихие благодарные взгляды. Любила четкость операционной, где от каждого движения зависела жизнь.
Теперь белый халат казался ей не символом помощи, а уликой. Тканью, на которую чужие люди пытались вытереть свои руки.
Дарья присела на край дивана.
И снова перед глазами возник тот день.
Свет операционных ламп. Металл инструментов. Запах антисептика. Голос пациента, который шутил, чтобы скрыть страх. И Виктор Андреевич — не великий, не уверенный, не безупречный, а бледный, потный, с мутным взглядом и руками, которые едва слушались.
Она легла, не разбирая постели. Просто опустилась на диван поверх пледа, свернулась на боку и подтянула колени к груди. Так она спала в детстве, когда боялась грозы.
Но сейчас за окном не было грозы.
Гроза была внутри.
Сон не приходил. Мысли ходили кругами.
«Признай вину».
«Меньшее зло».
«Мы знаем, где живет твоя мать».
Может, правда признать? Согласиться на мягкое наказание. Пережить позор. Уехать. Устроиться куда-нибудь далеко от операционных, от больниц, от скальпелей и мониторов. Работать в маленьком магазине, не отвечать за чужие жизни, не бояться, что кто-то умрет у тебя на глазах.
Но в глубине страха поднималось другое чувство.
Злость.
Не громкая, не яркая. Маленький уголек под мокрой золой.
Она не убивала Павла Егоровича. Она помнила каждое движение. Помнила ампулу. Помнила дозу. Помнила, как Виктор Андреевич выхватил шприц. Помнила его руки.
Если она сдастся, он продолжит.
Продолжит выходить к операционному столу. Продолжит пугать персонал. Продолжит превращать чужое молчание в свою броню.
Дарья закрыла глаза, но перед ней возникло не лицо Гранина.
Она увидела мать.
Строгую, собранную, почти непроницаемую.
«Я буду к десяти».
Эта фраза была тонкой соломинкой. Непрочной, сомнительной, но другой у Дарьи не было.
Утро пришло серым, тусклым, без рассвета. Небо висело низко, как грязная ткань, выжатая над городом. Дождь то начинался, то стихал, оставляя на асфальте мутные лужи.
Дарья стояла у подъезда в тонком пальто и смотрела, как такси медленно заезжает во двор. Желтоватая машина разрезала лужи колесами, вода брызгала на бордюр.
Она почти не спала. Голова была тяжелой, но странно ясной. Завтрак остался на кухонном столе нетронутым. Она попыталась съесть хотя бы кусок хлеба, но от одного вида еды к горлу подступила тошнота.
Такси остановилось.
Дарья села на заднее сиденье. В салоне пахло старым табаком, влажной тканью и дешевым ароматизатором в виде елочки, болтавшимся под зеркалом.
Водитель, плотный мужчина в темной кепке, что-то буркнул вместо приветствия и тронулся с места.
Дарья прижалась лбом к холодному стеклу. Город проплывал мимо размытыми пятнами: остановки, мокрые вывески, люди под зонтами, серые дома.
Ей нужно было вспомнить все. Не эмоции, не страх, не угрозы. Факты. Последовательность. Время. Слова. Движения. Если она даст слабину, ее раздавят.
Она закрыла глаза…
