Дочери бабушки мужа не пустили Ирину к нотариусу, но прийти туда ей заранее велела сама бабушка

За моим столом, над моими блинами, Оксана Павловна промокнула губы салфеткой и понизила голос:

— Ну что, Ирина, Николая больше нет. Ему ты была женой, а маме кем приходишься? Никем. Давай без неприятностей: пройдут сорок дней, соберёшь свои тряпки. Маме найдём пансионат, квартиру будем сдавать. И серьги с рубинами отдай сразу. Мама их мне обещала. Мы со Светой уже решили: я беру серьги, она — кольцо и цепочку.

Золото лежало наверху в шкафу, в шкатулке с выжиганием. Тётки давно составили на него опись у себя в головах.

Из дальней комнаты заговорила бабушка. Тем самым голосом, которым сорок лет разговаривала на комбинате с директорами:

— Ирина остаётся.

Оксана даже головы не повернула.

— Мам, ты не понимаешь.

— Ксюша, я сорок лет сводила баланс. Всё я понимаю. Ирина остаётся. Не устраивает — оставайся сама. Утка под кроватью.

Один из друзей Николая поперхнулся кутьёй. Светлана положила руку на рукав сестры и тихо, полагая, что до меня не долетит, сказала:

— Ксюш, оставь её пока ухаживать. За сиделку сейчас тридцать тысяч в месяц отдай, а тут бесплатно. Пока.

Пока.

Это слово я запомнила. С ним прожила следующие три года.

Бесплатная сиделка.

Пока.

Два года назад, на бабушкин день рождения, состоялось представление, за которое я бы присвоила ей звание народной артистки.

В двенадцать позвонили в дверь. Снова Оксана, Светлана, «Прага». Только теперь рядом стоял мужчина в костюме, с кожаным портфелем.

— Это Павел Игоревич, наш знакомый нотариус.

Оксана сразу положила на одеяло готовый документ. Завещание, по которому квартира, дача и вклады отходили дочерям — всё поровну.

— Мамочка, это всего лишь формальность, — сладко заговорила Светлана. — Чтобы впоследствии обойтись без проблем. А то вдруг кое-кто уже что-нибудь себе придумал.

На последних словах она посмотрела на меня.

Бабушка перевела взгляд с бумаги на дочерей, потом на нотариуса. В её глазах будто что-то погасло. Лицо сделалось детским, растерянным. К Оксане она обратилась вежливо, словно видела её впервые:

— Девушка, вы пенсию принесли, из социальной службы? А где моя мама? Она обещала забрать меня из садика.

Оксана побелела. Павел Игоревич кашлянул, наклонился к кровати и отчётливо произнёс:

— Нина Григорьевна, назовите, пожалуйста, нынешний год.

Бабушка подумала.

— Пятьдесят второй, наверное. Сталин ещё жив.

Портфель закрылся.

— Удостоверить это я не могу, — сухо сказал Павел Игоревич. — Она не понимает значения своих действий.

Он ушёл, так и не попробовав торт. Оксана повернулась ко мне. От её крика затрясся в серванте тот самый хрусталь.

— Что ты с ней сделала? Довела? Пичкаешь чем-то? Ну ничего, Иринка! Через суд признаем маму недееспособной. Я оформлю опеку, и вылетишь ты у меня отсюда пробкой, с треском!

Сёстры ушли, хлопнув дверью. Я осталась посреди комнаты и дрожала. Мне и правда показалось, что бабушка ушла в себя, туда, в пятьдесят второй год.

И вдруг с кровати — ясный, насмешливый голос:

— Ну что, Ириша, хорошо я сыграла? Ксюшка в школе все главные роли получала, а мне оставалось в зале хлопать. Теперь и я до сцены добралась. Дай карандаш.

На календаре появился красный кружок вокруг даты, как после других приездов. Рядом Нина Григорьевна поставила маленький восклицательный знак.

Этот спектакль запомнила не только я. Позже у Ткача они ссылались на него как на козырь: у матери был маразм, свидетель имеется, нотариус отказал.

К вечеру от бабушкиной насмешливости ничего не осталось. Она заговорила со мной серьёзно, возвращаясь к тому, что сказала Оксана перед уходом.

— Они ещё придут, Ириша. Не приведут нотариуса — приведут врача. Ксюшка ведь не зря судом грозилась. Значит, мне пора свой годовой отчёт сдавать.

Что она называла отчётом, я так и не поняла.

В феврале я вернулась из садика в два часа дня. Открыла дверь и остановилась: в прихожей стоял чужой мужской запах, дорогой одеколон с древесной ноткой. Николая уже не было, мужчины к нам не заходили. На кухне обнаружились и другие следы гостей — в раковине четыре чашки. Четыре. На блюдце крошки от капустных пирожков, которые я сама пекла.

— Бабуль, к тебе кто-то приходил?

— Участковый врач, — ответила она и уткнулась в газету, будто читала.