Дочери бабушки мужа не пустили Ирину к нотариусу, но прийти туда ей заранее велела сама бабушка

Оксана взглянула на меня как на попрошайку у кассы.

— Аптеку во мне нашла? Живёшь бесплатно в нашей квартире — считай, зарплату получаешь. Благодари ещё, что аренду с вас не требуем.

После этого я больше ни о чём не просила. Никогда и никого.

Праздником оставалось 23 октября, день рождения Нины Григорьевны. Оксана появлялась каждый год; Светлана обычно приезжала с ней, хотя два дня рождения пропустила. Их обычный визит я могла расписать по минутам.

В 12 раздавался звонок. У Оксаны в руках была «Прага», у Светланы — три хризантемы. Едва войдя в прихожую, Оксана морщила нос:

— Что за запах? Иринка, окна хоть открываешь? У тебя мать как в хлеву живёт?

Пахло пирогами. С шести утра я пекла, чтобы накрыть бабушке праздничный стол.

Сёстры устраивались у кровати, повернув лица к телефону. Светлана прижималась щекой к материнской щеке, Оксана поднимала торт так, чтобы он попал в кадр.

Щёлк.

К вечеру фотографию выкладывали в интернет. Подпись: «Мы всегда рядом». Сердечко. Сотни лайков, отзывы подруг о том, какие они заботливые дочери.

После снимка шли разговоры, продолжавшиеся сорок минут. Говорили сёстры друг с другом, не с матерью: цены, Турция, Вите опять недостаёт денег на машину. Светлана заодно успевала обойти квартиру, заглянуть в сервант.

— А куда мамин хрусталь делся? А, вот он. Я уж решила, что Иринка сдала.

Ровно в 12:40 наступала пора уходить:

— Ну, мам, мы побежали. Дела.

Вечером Нина Григорьевна просила свой красный карандаш. Я подносила календарь к кровати, она тянулась к нему рабочей правой рукой и аккуратно обводила дату, как итог в годовом отчёте. Если в другой день звонила одна из дочерей, на бумаге появлялась маленькая галочка. Звонили редко. Бывали и годы без звонков.

Однажды я спросила:

— Бабуль, зачем тебе всё это подсчитывать? Ведь больно же.

— Не знать — вот что больно, Ириша. А когда всё сосчитала, боли уже нет — есть отчётность.

После ухода дочерей она ещё смотрела на оставленную «Прагу» и повторяла:

— Сладкое мне запрещено, и они девять лет об этом знают. Ешь торт, он твой. Выходит, и приезжали они не ко мне.

На четвёртом году я однажды не выдержала. Стиральная машинка сломалась, заведующая пригрозила выгнать меня за постоянные опоздания. А в тот день на семейном торжестве Оксана при всех объявила:

— Наша Иринка удачно пристроилась. Трёхкомнатная квартира, всё готовое. Выносит горшки, живёт довольная.

Ночью я сидела на кухне и плакала в полотенце. Не хотела никого будить. Из комнаты донеслось тихое:

— Ириша, подойди ко мне.

Я подошла, и бабушка взяла мою руку своей правой — сухой и неожиданно сильной.

— По бумагам я тебе никто, ты мне тоже никто. А в моей главной книге ты, Ириша, давно стоишь первой строкой. Ступай спать. Сальдо сойдётся.

Тогда я услышала в этом лишь добрые бухгалтерские слова. Неловкие, как вся её нежность. Понять, о чём она говорила, мне удалось только через пять лет, в нотариальном кабинете.

Потом умер Николай. Шесть лет его тётки не знали, где мать держит таблетки, зато теперь сразу вспомнили, куда убраны документы на квартиру.

Николая не стало три года назад. В сорок один год отказало сердце. Закончив смену, он присел в раздевалке завязать ботинок и больше не поднялся.

Позвонил начальник цеха. Его слов я не помню. Зато помню молоко, которое убегало на плите: я варила бабушке кашу. И никак не могла решить, что делать сначала — выключать газ или кричать.

Нине Григорьевне я рассказала вечером. Она долго смотрела в потолок и молчала.

— Не по порядку это, Ириша. Не по порядку.

Она повернулась к стене. За все девять лет только тогда я слышала её плач.

На прощание она поехать не могла. Мы с дядей Лёшей, соседом с пятого этажа, вдвоём снесли её на руках к подъезду. Автобус подъехал туда на десять минут. Бабушка рабочей правой рукой погладила волосы внука.

— Коленька, вот как вышло: раньше ты меня носил, а теперь несут тебя.

Дядя Лёша, бывший танкист, человек из железа, отвернулся. Долго смотрел на тополь.