Дочери бабушки мужа не пустили Ирину к нотариусу, но прийти туда ей заранее велела сама бабушка

Через полгода директор ушёл. Сальдо Нины Григорьевны продолжало сходиться.

От комбината ей досталась трёхкомнатная квартира: кирпичный дом на улице Рябиновой. Была ещё дача в товариществе «Яблоневый свет», с яблонями и баней, построенной её покойным мужем.

После Валентины оставались две дочери. Оксана руководила сетью продуктовых магазинов и обращалась с людьми как с просроченным товаром. Светлана была начальником отдела в банке. Телефон у уха, лицо такое, будто задолжал ей всякий, кто попадался навстречу.

В одно февральское воскресенье девять лет назад я принесла бабушке пироги. Дверь оказалась незапертой. На кухонном полу лежала Нина Григорьевна, ещё в фартуке. Ни левая рука, ни ноги её не слушались. Я закричала. Она снизу посмотрела на меня и ответила спокойно, только слова произносились чуть смазанно:

— Ириша, перестань орать. Скорую вызывай. И мою сумку забери, с документами: полис там.

Инсульт.

В больничном коридоре врач сразу сказал нам, чего ждать:

— Умственные способности не пострадали. Речь восстановится, правой рукой она владеет. Но ходить уже не сможет. Уход потребуется на годы, круглые сутки.

Там же, возле кофейного автомата, мы собрались на семейный совет. Оксана отвела на него десять минут и даже шубу не сняла. Светлана смогла выделить пятнадцать: у неё был обеденный перерыв.

— Мне нельзя оставлять бизнес, — сказала Оксана. — Три магазина, двадцать продавщиц. Стоит отвернуться, всё растащат. Ухаживать я не могу.

— И я не могу, — ответила Светлана. — Ипотека, Витя в институте, у мужа спина больная.

Оксана полезла в сумочку за визиткой. Пока мать лежала в реанимации, она уже успела собрать визитки пансионатов — это решение было приготовлено заранее.

— Вот пансионат для пожилых. И врачи есть, и уход. Её пенсия пойдёт на оплату. Если не хватит, квартиру будем сдавать.

Николай, мой молчаливый Николай, заговорил так, что возле автомата обернулась санитарка:

— Вы бабушку в пансионат отправите? Меня она вырастила, а вы теперь её по визитке пристраиваете!

— Благодарный такой — сам и забирай, — процедила Оксана. — Но запомни, племянничек: квартира принадлежит маме, значит, нам. Жить там вам позволят из милости.

Светлана оглядела меня, мой купленный на рынке пуховик, и с улыбочкой добавила:

— А почему бы Иринке не ухаживать? Всё равно повариха в садике, работа не бей лежачего. Детей своих нет, вот занятие и найдётся.

Совет закончился. Оксана отправилась в магазин, Светлана — в банк. Мы с Николаем остались у автомата. Автомат проглотил мою последнюю купюру в сто и не выдал ничего.

Я тогда подумала: «Ну вот, здесь даже автомат как член семьи: берёт, а в ответ ничего».

Спустя неделю мы оставили съёмную однокомнатную квартиру и перевезли бабушку из больницы домой, на Рябиновую. Лифта там не было, и до третьего этажа Николай нёс её на руках.

Мы уложили Нину Григорьевну в её кровать. Отдышавшись, она посмотрела на меня:

— Ну, Ириша, назначаю тебя своим главбухом. Нужен большой календарь: повесь напротив, чтобы мне с кровати видно было. И красный карандаш принеси.

— А зачем он тебе, бабуль?

— Для учёта. Без учёта бухгалтер превращается в гадалку.

В киоске нашёлся только календарь с котятами. Его я и повесила, а бабушке вручила красный карандаш — тот самый. Что она собиралась считать, я не знала. И о том, что через девять лет эти котята окажутся дороже трёхкомнатной квартиры для двух женщин в норковых шубах, тоже не знала.

Расскажу один свой день — таких у меня набралось больше трёх тысяч. Утро начиналось в 5:30. Я поворачивала бабушку на правый бок, мыла, меняла памперс, протирала спину камфорным спиртом. Потом готовила манную кашу — без комочков, я всё-таки повар. Таблетки давала по схеме, приклеенной скотчем к холодильнику.

На работе пришлось перейти на полставки. В 7:40 я бегом отправлялась в садик, в час дня бежала обратно. Дома ждали обед, новая смена памперса, гимнастика для руки. Затем стирка и ужин. Ночью ещё дважды надо было встать и перевернуть бабушку.

Субботами Николай относил её в ванну, а я мыла ей голову. Всякий раз она просила одно и то же:

— Коленька, глаза закрой. Бабушка я тебе, а не Венера Милосская.